– Зачем ты дразнишь Бекки?

– Она первая начала.

– Что у тебя стряслось?

На секунду воцарилось молчание. Я представил себе, как он сидит, откинувшись на спинку офисного кресла, сжимая и разжимая руку с зажатым в ней цветным резиновым мячиком. Кравиц ходил с такими, еще когда мы были мальчишками. В те годы мы называли их чудо-мячиками, и тот, кому хватало сил, мог заставить мячик подскочить до второго этажа. К седьмому классу он собрал уже целую коллекцию, которую хранил под кроватью в обувной коробке. Через три дня после того как его семья переехала в наш район, он пригласил меня к себе и показал ее. Порывшись в коробке, я нашел мячик ярко-розового цвета и хладнокровно сообщил ему, что нормальные пацаны с такими не играют. Он набросился на меня с кулаками. Я был выше и сильнее его, но это компенсировала его решимость, уже тогда поразившая меня и надолго оставшаяся в памяти.

Кравиц обладал такой харизмой, что уже две недели спустя вся наша компания стала ходить с чудо-мячиками. По большей части мы использовали их, чтобы бить стекла и издалека кидаться в учителей, а один такой мячик после особенно ожесточенной ссоры даже отправил меня в больницу «Ихилов» с сотрясением мозга средней тяжести. Кравиц, как всегда, поехал туда со мной, дождался, пока меня выпустят, а потом явился к моим родителям и спокойно сказал, что это он во всем виноват. Со временем мы растеряли все свои мячики, а наша компания распалась, и только Кравиц не расстался со своей пестрой коллекцией, которая теперь покоилась в ящике письменного стола в его до блеска надраенном кабинете. В состоянии задумчивости – а Кравиц очень много думает – он обязательно мнет в руке мячик. Многие его друзья воспринимают эту его привычку как безобидное чудачество, но я-то знаю, что для него это – возможность напомнить окружающим, что он не такой, как все.

Вторую возможность воплощаю я. Когда дружишь с человеком тридцать пять лет, то, скорее всего, уже не задаешься вопросом, а что, собственно, вас связывает. «Ты – экологическое бедствие, – сказал он мне в одну из тех редких минут, когда мы затронули эту тему, – но после стольких лет это уже ничего не меняет». Наши жизни так тесно переплетены, что мы оба давно поняли: бессмысленно даже пытаться понять, почему мы дружим.

– Что ты делаешь на работе так поздно?

– Поступил тревожный сигнал. Не исключен теракт.

– Айелет с ума сходит.

– Я уже собирался домой, – раздраженно ответил он, – а тут ты звонишь.

– Яара Гусман.

Он не переспросил: «Кто-кто?» – не потребовал уточнений, просто спросил:

– Кто к тебе обратился?

– Мать.

– Не ввязывайся.

– Почему?

– Если бы ты знал, сколько я провозился с этим делом…

– По-видимому, недостаточно.

– Обижаешь. Не мне тебе объяснять, что без веских оснований я не прекращаю расследование. Но ее похититель попросту испарился.

– Кто вел следствие?

– Сначала специальный отдел уголовной полиции, потом подключились мы. Я все проверил. Они нигде не напортачили.

– А что с отцом?

– Мы и его проверили. Он чист.

– Она придет ко мне завтра утром.

– Вежливо извинись и отправь ее домой.

Время для споров было слишком позднее, поэтому мы оба, не сговариваясь, просто повесили трубки. Мы с Кравицем никогда не прощаемся. Не думаю, что это сознательное решение, но все наши беседы заканчиваются именно так.

В пепельнице лежала выкуренная на две трети погасшая сигара. Я раскурил ее и открыл большое окно. Холщовые шторы вздулись, как щеки тромбониста. Ворвавшийся в комнату воздух был влажный, хоть выжимай. Я задумался. Кравиц не станет врать без особой необходимости. Почему же сейчас он соврал?

2

Воскресенье, 5 августа 2001, утро

Она была в черной майке, открывающей изящные, но сильные плечи, в потертых джинсах и беговых кроссовках на платформе. Серо-голубые глаза, смотревшие на меня с легким беспокойством. Гладкий лоб, словно сошедший с полотна художника эпохи Возрождения. Едва уловимые первые признаки возраста угадывались только на шее, вокруг которой вились очень темные волосы до плеч, подчеркивающие бледность высоких скул. Ее красивый рот чуть кривился, выдавая напряжение. Одна приятельница как-то объяснила мне, что все женщины делятся на две группы: груши и яблоки. У яблок большая грудь и широкие бедра, как у героинь греческих трагедий; у груш – длинные ноги, округлые бедра и тонкая талия. Агарь Гусман, несомненно, принадлежала к породе груш.

Она села и произнесла:

– Я должна перед тобой извиниться.

Я ответил ей улыбкой, призванной скрыть мое удивление. Большинство клиентов приходят ко мне с заранее подготовленной речью, которую обдумывают по дороге, и с годами я научился не давить на них. Они знают, что я на их стороне, но им все равно хочется выглядеть в моих глазах правыми и высокоморальными, в крайнем случае – жертвами, достойными сочувствия. За сто двадцать шекелей в час я счастлив предоставить им эту услугу. Никаких проблем.

Правда, обычно извинения звучат на более позднем этапе.

– Зря я упомянула, что дружила с твоей сестрой, – сказала она. – Это было нечестно.