Читаем Шерше ля фарш полностью

— О, это совсем как в Беларуси! — оживилась мамуля. — Боря, ты помнишь, мы навещали твоих родственников под Витебском? Там был забавный обычай звать гостя к столу ровно трижды, и принимать приглашение следовало только на третий раз.

— То есть Алла еще раз должна будет вернуть эту коробку, а ее потом еще раз нам принесут, на этот раз — окончательно? — уточнила бабуля, которой явно не хотелось расставаться с приглянувшейся шалью.

— Как-то так, — уклончиво согласилась Трошкина и резво, как цирковая лошадка, обошла бабулю по кругу, попутно пройдясь по шали цепким взором, точно щеткой.

Я поняла, что она надеется обнаружить новую записку, налипшую на рыхлый войлок.

И тут слово «липкий» логично проассоциировалось у меня с Заразиным медом.

— Трошкина, на минуточку. — Я затянула подружку в свою спальню. — А это случайно был не тот гражданин, которому ты утром вместо меда по ошибке отдала коробку с шалями, которую он сейчас нам вернул?

— Может, и тот, я его лицо не запомнила, — заколебалась Алка. — У того синяк под глазом был. А у этого?

— У этого было два синяка, — припомнила я. — Но фингалы — дело наживное, при соответствующем образе жизни за день мужик запросто мог удвоить их количество.

— А почему же он тогда про правильную посылку меня не спросил?

— А и в самом деле — почему?

Я сбегала в прихожую и посмотрела в глазок. Вполне могло случиться так, что мужичок остался стоять на придверном коврике в каменном оцепенении, как жена Лота. Мы, Кузнецовы, умеем произвести сильное впечатление на свежего человека!

Но за дверью уже никого не было, и я проинформировала об этом Трошкину:

— Он ушел.

— Вот беда-огорчение, никак мы не избавимся от этого распроклятого меда, — заворчала подружка. — Зря, что ли, я его так красиво тряпочкой с веревочкой оформила?

— Почему — зря? Сделай фото, выложи в инстаграм с постом «Как красиво упаковать банку», и не пропадет твой скорбный труд, — посоветовала я, и начинающая фуд-блогерша сразу же повеселела.

* * *

Утром соседка за стеной включила одновременно пылесос и радио. Пылесос у нее был старый, еще советский, шумный, как реактивный самолет. Чтобы переорать его, ведущий радиопрограммы вопил, как чемпион мира по крику — Мишико знал, что в странах победившего здравый смысл капитализма такие соревнования действительно проводятся. Ему об этом все то же соседское радио рассказало на прошлой неделе.

На сей раз по радио передавали прогноз астролога.

Мишико дождался, пока диктор расскажет, что обещают звезды Скорпиону, и только потом сотряс перегородку мощным кулачным ударом, выразительно призывая соседку к тишине.

Астропрогноз ему не понравился. Звезды глумливым голосом популярного радиоведущего посоветовали всем Скорпионам, и Мишико в том числе, соблюдать технику безопасности на рабочем месте, недвусмысленно намекнув на возможность увечий.

Еще увечий?

Мишико задумчиво посмотрел на свою ногу.

Нога выглядела как надо.

То есть очень жутко она выглядела: коричнево-синяя, с огромной кровоточащей язвой.

Язве было уже три дня, но Мишико старательно берег ее — ногу не мыл, штаниной не натирал, буквально сдувал пылинки, а потому мог надеяться, что язва продержится до конца недели.

Обновлять ее чаще Мишико было невыгодно: клей ПВА, гуашь, тональный крем, вата для моделирования раны и искусственная кровь стоили денег. Хорошо хоть, работу гримера оплачивать не приходилось: азам этого искусства Мишико научился еще тогда, когда был штатным актером Тбилисского академического театра имени Марджанишвили.

Собственно, он и теперь трудился почти там же. Любимой сценической площадкой Мишико в роли увечного побирушки была крытая галерея с видом на родной театр.

Обессиленно лежа на лохматой картонке, скрывающей два слоя плотной туристической пенки, Мишико жалобно постанывал и из-под полуприкрытых век любовался зданием театра, которое, как знали все культурные люди в Тбилиси, являлось ярким примером ортодоксального модерна.

Ясным летним утром трехгранные, как штыки, шпили на башенках архитектурного шедевра горели золотым огнем. В углублениях барельефов под выступающими козырьками медленно таяли тени ста пятидесяти оттенков серого. В полукруглые окна с глянцевых тел проезжающих мимо автомобилей с бессмысленным упорством прыгали солнечные зайчики, решетчатая крыша беседки прорастала в асфальт воздушными корнями тонких зеленых столбов, и старинные фонари горделиво держали чугунные головы, всем своим видом обещая ближе к ночи возобновить высокую миссию по рассеиванию тьмы.

Мишико наслаждался видом и покоем.

Покой этот, впрочем, был обманчив. В любой момент Мишико мог обругать или даже пнуть недобрый мимохожий человек. К нему могли подвалить конкуренты, крышующие их бандюки или самостийная гопота. Или полицейские, в случае появления которых сценарий развивался точно так же, как с бандюками: дай нам на лапу и лежи себе дальше, убогий! А иначе — тебя же предупреждали о возможном увечье?