И вдруг у меня в памяти вспыхнул образ, по сравнению с которым все эти полеты мрачной фантазии и смутные угрозы поблекли и показались сущей мелочью. Как я уже говорил, я с праздным любопытством изучал всевозможные следы на дороге. Это мое занятие было прервано весьма внезапным образом – на меня обрушился леденящий ужас, и я как вкопанный застыл посреди дороги. Следы на пыльной дороге были запутаны и перемешаны настолько, что неискушенному взору там было не за что уцепиться, но посреди всей этой пестроты я своим наметанным глазом все же уловил в том месте, где дорогу пересекала тропинка, знакомые отпечатки и в одно мгновение понял, что означало их ужасное присутствие. Я не зря часами просиживал над полученными от Эйкли фотоснимками со следами пришельцев. Эти характерные отметины омерзительных клешней, эта их расплывчатая, неясная направленность, нецелесообразность, свидетельствующая об инопланетном происхождении существ, были мне знакомы до боли. Увы, я не мог ошибиться. Прямо у меня под ногами, в дорожной пыли, красовались по меньшей мере три свежие отметины, кощунственно выделявшиеся среди поразительного изобилия нечетких следов, тянувшихся к дому Эйкли и обратно. Это были проклятые следы разумных грибов с планеты Юггот!

Я взял себя в руки как раз вовремя, чтобы сдержать рвущийся из горла крик. Чего же, в конце концов, я мог еще ожидать после того, как до конца уверовал в то, о чем писал Эйкли? Он сообщил, что заключил мир с пришельцами. Что ж тут странного, если кто-нибудь из них заглянул к Эйкли в гости? Но страх был сильнее утешительных доводов разума. Да и смог бы кто-либо оставаться спокойным, внезапно обнаружив следы живых существ, прибывших на Землю из глубочайших недр Вселенной? В следующий момент из дома вышел Нойз и быстро направился ко мне. «Надо держать себя так, чтобы он ничего не заподозрил, – подумал я. – Хоть он и приятель Эйкли, а вполне может и не знать о том, какие ошеломительные открытия сделал этот бесстрашный исследователь-первопроходчик, дальше всех углубившийся в неведомый мир».

Нойз с ходу уведомил меня, что Эйкли рад моему приезду и готов тотчас принять меня в своем кабинете; правда, из-за внезапного приступа астмы хозяин из него в ближайшие дня два будет неважный. Эти периоды обострения проходили у него очень мучительно и всякий раз сопровождались лихорадкой и общей слабостью. В такие дни он становился настоящей развалиной: двигался медленно и с трудом, а говорить мог только шепотом. Вдобавок у него так распухали ноги, что ему, словно страдающему подагрой старому гвардейцу, приходилось туго бинтовать ступни и лодыжки. Сегодня Эйкли чувствует себя довольно плохо, поэтому гостю придется позаботиться о себе самому; но переговорить можно прямо сейчас. Эйкли ждет в кабинете – это налево через холл. Шторы в комнате опущены, ибо при очередном приступе недомогания солнечный свет бывает вреден для его чувствительных глаз.

Распрощавшись со мной, Нойз сел в машину и помчался куда-то дальше на север, а я медленно побрел к дому. Специально для меня дверь осталась распахнутой; но, прежде чем приблизиться и войти, я окинул все вокруг пристальным взглядом, пытаясь понять, что же поразило меня в этой картине мирной сельской жизни? Навесы и постройки были в полном порядке и ничем особо не выделялись, а старенький «форд», как ему и было положено, выглядывал из просторного, незапертого гаража. И тут я понял, в чем была загвоздка. Тишина. Полнейшая тишина. Обычно на ферме раздаются хотя бы приглушенные звуки – какой-нибудь клекот, свиное похрюкивание и так далее; здесь же никто не подавал никаких признаков жизни. Куда же подевались куры и свиньи? Что касается коров (Эйкли писал, что у него их несколько), то они могли где-нибудь пастись; собак, вероятно, продали; но чтобы никакого писка или повизгивания – так не бывает.

Не задерживаясь более на тропинке, я решительно переступил порог дома и притворил за собой дверь. Этот шаг стоил мне заметного душевного напряжения, и, оказавшись отрезанным от внешнего мира, я сразу же возжелал скорейшего в него возвращения. Нет, ничего зловещего вокруг меня не было, напротив, холл понравился мне своей изящной отделкой и прекрасной мебелью в стиле позднего колониального периода; я с восхищением подумал о том, что человек, который мог так изысканно обустроить свой холл, явно получил хорошее воспитание. Гнало же меня отсюда нечто очень смутное и невыразимое. Быть может, виной тому был какой-то странный запах, не дававший мне покоя с тех пор, как я оказался под крышей этого дома, но, с другой стороны, даже в самых ухоженных старинных усадьбах обычно попахивает пылью и тленом.

VII