Уже первая их встреча в Гонконге, в отеле «Регент», произвела на Ричарда яркое впечатление. По-английски Тан говорил почти без акцента. Он четыре года учился в школе бизнеса в Гарварде и за это время успел поездить по стране. Историю США Тан знал, пожалуй, лучше самого Ричарда, не говоря о Майкле, и был без преувеличения влюблен в эту страну.

Два запланированных деловых обеда вылились в целый день совместных прогулок, который закончился китайским ужином и посещением бара-караоке, где под теннессийский виски горланили «My way» Фрэнка Синатры.

В Висконсине Ричарду не поверили бы: китаец, который воспроизводит наизусть целые отрывки из «Декларации независимости» и Геттисбергской речи Авраама Линкольна, который усматривает идейное родство политики Дэн Сяопина и Рональда Рейгана и подкрепляет свое мнение множеством цитат.

– Мы похожи, – повторял Тан. – Американский менталитет есть апология алчности, и в Китае говорят: «Богат – значит славен».

Тан полагал, что китайцам следует перенимать американский опыт, и сейчас они как никогда готовы к этому.

– Американская мечта, мистер Оуэн, – это стиль жизни. Сегодня ею грезят миллионы китайцев, и их число растет, верьте мне.

Именно это Оуэн и делал: он верил Тану. Ричард знал, что значит этот исполненный решимости взгляд. Он достаточно спорил и пил с этим китайцем, чтобы окончательно прийти к главному выводу: с ним можно вести дела.

Где же был Тан, когда в темном, сыром подвале человек в забрызганном кровью халате откинул с лица покойника грязную простыню? И все взгляды тотчас устремились в сторону Ричарда, и даже Элизабет замерла в дверях, как будто он и был убийца.

Никогда в жизни Ричард не чувствовал себя таким одиноким.

Разумеется, на носилках лежал Майкл. Ричард даже не предвидел, он знал об этом все это время. Что же это такое у Майкла с головой? Господи боже мой!.. У него вынули кусок черепа! Что они с тобой сделали, Майкл? Ты был прав, мне не следовало игнорировать твое мнение. Но почему ты никак не хотел угомониться? Почему тебе всегда было мало?

Ричарду хотелось кричать, колотить себя по голове. Броситься к сыну, схватить его, убежать с ним, только бы не оставлять на этом жалком ложе. Или хотя бы коснуться его, в последний раз погладить по руке. Но он твердо решил не терять присутствия духа. Никаких слез. Только не здесь, не перед китайцами.

XII

Виктор Тан сидел в своем пятисотом «мерседесе», настолько новом, что даже опытному водителю, не говоря о самом Тане, потребовалось немало времени, чтобы освоиться со всеми его переключателями и функциями. Шофер то и дело ругался, нажав не на ту кнопку, пока хозяин не выдержал: приказал держать себя в руках и сделать погромче музыку. Китайская брань плохо гармонирует с бетховенской «Крейцеровой сонатой».

– Я сказал громче… еще громче…

Медленное вступление зазвучало необыкновенно чисто. Без щелканья, перестукиваний и прочих фоновых шумов, которые обычно заполняют салон автомобиля, словно невидимой ватой. Мотор работал настолько неслышно и неощутимо, что Тан почувствовал себя в концертном зале. Этот дуэт фортепиано и скрипки всегда помогал ему сосредоточиться.

Его беспокоил Ричард Оуэн. Тот звонил вчера вечером, вернувшись из Шэньчжэня. Они обменялись приветственными репликами, но потом голос Оуэна сорвался, и он ударился в плач. Осторожные утешения Тана не возымели действия, в конце концов американец повесил трубку.

Тан не ожидал такой реакции. Особенно после разговора, который состоялся у него со стариком Оуэном на прошлой неделе. После всех споров и ссор между отцом и сыном, особенно ожесточенных накануне гибели Майкла. Тан никак не мог понять, что означают эти слезы. Одно дело – шок, вполне естественный после опознания тела собственного ребенка. Другое дело – если разом открылись все старые раны. Последнее опаснее, Тан знал это из собственного опыта.