Читаем Шепот теней полностью

Мэй принципиальность мужа давно встала поперек горла. Комиссарского жалованья и зарплаты секретарши, пусть и в филиале такой солидной иностранной фирмы, в которой работала Мэй, явно не хватало, чтобы реализовать все предоставляемые новой экономической эпохой возможности. Тем более что часть ежемесячного семейного дохода уходила на содержание престарелых родителей в Сычуани и на добровольные пожертвования на строительство буддистского храма. Чжаны так и не приобрели ни собственной квартиры, ни машины. Последняя оказалась им не по карману даже во времена автомобильного бума, когда многие весьма среднего достатка китайцы обзавелись иномарками. Компьютер в доме Чжанов, равно как и видеокамера, и телевизор, и цифровой фотоаппарат, были местного производства. А сумка Мэй «Прада», ремень «Шанель», как и джинсы «Левис», кроссовки «Адидас» и спортивные штаны «Пума» ее сына, – дешевейшими китайскими подделками известных брендов.

Но Мэй смирилась бы и со всем этим хламом в доме, и с изматывающей беготней за ним по магазинам. Гораздо важнее было другое: Чжаны не могли отправить своего сына ни в одну из недавно открывшихся частных школ. Из секретарш своего отдела Мэй была единственной, кто не пользовался услугами репетиторов. Единственной! Понимал ли Дэвид, что это значит? Те, кто не имел денег на дорогие школы, вечерами отвозили детей на курсы иностранных языков, чтобы те изучали там английский или хотя бы получили диплом. Но Чжанам было не по карману даже это.

Как получилось, что пятнадцатилетнему Чжену ломали жизнь моральные принципы его отца? Чем, собственно, по мнению Дэвида, должен был после школы заниматься его сын? Какое будущее готовил ему неподкупный папа? Можно сколько угодно корчить из себя праведника, но не за счет же благополучия собственной семьи! Еще Конфуций возложил на родителей ответственность за образование детей, раньше Мэй не забывала напоминать об этом мужу. Когда же поняла, что мудрецы для того не авторитет, на много недель погрузилась в изучение буддистских трактатов, чтобы хотя бы с их помощью образумить Дэвида. Однако бывший принц Сиддхартха был явно не из тех проповедников, с чьей помощью можно оправдать вымогательства и «левые» деньги в конвертах, пусть даже и во имя высоких целей. Напротив, он считал корыстолюбие первой причиной человеческих страданий. Именно поэтому, полагала Мэй, его религия не имела никаких шансов прижиться в Китае.

Выходило, что ее муж – одиночка, отщепенец. Напрасно Мэй взывала к его благоразумию. В конце концов, что плохого в том, чтобы самому, хотя бы отчасти, добирать то, чего тебе явно недоплачивает государство? На это Дэвид возражал ей, что не правительство, не партия, не начальство, а мы, мы сами отвечаем за содеянное нами, и ни один из наших поступков не останется без последствий.

Однако с некоторых пор он перестал спорить и что-либо ей доказывать. Просто говорил, что он, Дэвид Чжан, никогда не возьмет взятки. Потому что думает о будущих жизнях. Пусть тот, кому охота возродиться змеей или японцем, портит себе карму ради денег. После этой фразы Мэй становилось ясно, что ее супруг шутит, а значит, дальнейшие препирательства бессмысленны.

Иногда их дискуссии затягивались и заканчивались тем, что Мэй по целым дням не разговаривала с мужем. Вероятно, она бы давно развелась с ним или заменила бы кем-нибудь из своего немецкого начальства. Но честность, несгибаемость, мужественность Дэвида как раз и были теми его качествами, за которые она его любила. Мэй не могла злиться на него по-настоящему. Дэвид читал это в ее глазах, даже в те минуты, когда они сверкали гневом. И еще он знал: на Мэй можно положиться. И это придавало ему мужества и силы противостоять искушениям и угрозам.

Сейчас Дэвид молча наблюдал за тем, как Пол царапает ложкой опустевшую миску из-под мапо-тофу, время от времени поднимая на него исполненный благодарности взгляд. Как здорово было снова видеть его на этой кухне! Мэй не понимала, почему Пол так сдержан. Ей казалось, что самым правильным в его положении было с головой погрузиться в жизнь со всеми ее радостями, ведь только так и можно противостоять большому горю. Дэвида же, напротив, восхищало постоянство, с каким его друг чтил память своего умершего сына.

Пол взглянул на часы и ужаснулся. До одиннадцати оставалось совсем немного, а ему никак нельзя было опаздывать на последний поезд. Вместе с Дэвидом они почти добежали до метро и уже пересекали площадь перед торговым центром, когда у Чжана вдруг зазвонил мобильный. Комиссар взглянул на дисплей и принял вызов. По ходу разговора лицо его быстро мрачнело. Время от времени он вставлял реплики на диалекте провинции Сычуань, которого Пол не понимал. Завершив разговор, Дэвид снова повернулся к своему гостю: