Читаем Шелковые узы полностью

Когда Анри с матерью наконец собрались уходить, торговка посоветовала им отправиться к французской церкви на Форньер-Стрит рядом с районом Спиталфилдс. В храме им должны помочь. Последовав ее совету, они направились к самому высокому зданию в окру́ге.

Подойдя ближе, Анри задрал голову, любуясь невероятной башней, построенной уступами, словно свадебный торт. Ее шпиль почти касался облаков. У Анри закружилась голова. Здание напоминало дворец: широкие гранитные ступени вели к двери, построенной для гигантов. С обеих сторон от входа высились массивные столпы, обхватить которые удалось бы лишь нескольким взрослым людям. Все строение было ярко-белого цвета и блестело ярче свежего снега. Оно сверкало, словно маяк среди темных шумных улиц города.

Пока они стояли, с благоговением глядя на храм, Клотильда снова начала плакать.

– Церковь слишком прекрасна, – сказала она. – Как же пара бродяг, подобных нам, может войти туда?

Но Анри потащил ее вверх по ступенькам.

– Мы не узнаем это, если не попробуем, мама. Что же еще нам делать?

Когда они приблизились к двери, изнутри вышел высокий монах в черном облачении.

– Я могу вам помочь? – спросил он, глядя на них сверху вниз.

– Мы ищем французскую церковь.

– Тогда вам не сюда, леди. Это церковь Христа, – сообщил монах, показав рукой на храм. – L’Église de l’Hôpital[19] находится вон там.

* * *

«Сложно поверить, что с тех пор прошло десять лет», – подумал Анри, миновав Лэмб-Стрит и Браун-Лейн и повернув на Вуд-Стрит, стараясь держаться подальше от магазинчика, где продавали миндаль в сахаре. Продавщица, одна симпатичная девушка, поначалу сопротивлялась ухаживаниям Анри. Потом, спустя несколько недель, ему удалось сорвать сладкий поцелуй с привкусом миндаля. А совсем недавно она позволила ему, хихикая и повизгивая, потрогать ее грудь. Но, как это часто бывает, стоило достигнуть цели, Анри почувствовал, что начинает терять интерес к этой девушке. Почему так получалось, он не мог понять. Теперь его мысли были заняты совсем другим.

В дальнем конце улицы Вуд-Стрит в лучах солнца, как и в тот памятный день десять лет назад, сияла английская церковь. Проходя мимо Форньер-Стрит, он увидел L’Église de l’Hôpital, красивое здание, построенное на перекрестке с Брик-Лейн. Церковь гордо возвышалась среди рядов домов местных торговцев.

Когда Анри был подмастерьем, ему не разрешали покидать дом во время работы, но теперь он стал наемным работником, поэтому юношу часто отправляли в город с разными поручениями: он носил записки торговцам, забирал и относил шелк-сырец, разные другие материалы, инструменты, необходимые при изготовлении и обработке шелка. Он был очень рад этим новым обязанностям. Месье Лаваль всецело доверял ему. Время от времени Анри помогал обучать молодых подмастерьев основам профессии.

– Bonsoir, Henri[20], – крикнул ему месье Лаваль из окна.

Была лишь половина пятого, однако Анри решил не спорить.

– Простите за опоздание, сэр, – извинился юноша, входя в дом. – Шелли задержал меня на двадцать минут, но солнце пока не зашло. У меня есть еще три часа, чтобы закончить работу над дамастом. Pas de problème[21].

Месье Лаваль поднял взгляд от гроссбуха и поверх очков посмотрел на юношу. Как обычно, когда он не принимал клиентов, этот господин был одет в мешковатые штаны и жилет, видавший лучшие времена, кроме того, на нем был его любимый темно-бордовый бархатный берет, скрывавший плешь. Месье Лаваль не отличался красотой, но на его пухлом морщинистом лице, зачастую имевшем нездоровый цвет, читалось, что за долгую жизнь он познал и тяжкий труд, и мирские удовольствия – вкусно ел и пил, любил и был любим.

Он широко улыбнулся своему протеже. Месье Лаваль стал свидетелем того, как изможденный, замученный вшами мальчишка, с которым он познакомился много лет назад, словно гусеница, обретающая новую жизнь в форме бабочки, превратился в умного, бодрого молодого человека, хорошо справляющегося с тяжелой работой. Лаваль видел, что Анри легко освоил профессию и понимал: однажды юноша может стать самостоятельным мастером.

Месье Лаваль был членом гугенотской общины и попечителем французской церкви, за годы сумевшей выработать четкие процедуры оказания помощи сотням обездоленных земляков, ежегодно прибывавших из Франции. Каждой семье выдавалась поношенная одежда и обувь. На несколько недель, пока они не найдут работу и не смогут встать на ноги, их селили в дома прихожан, где о них заботились, обеспечивая пропитанием.

Месье Лаваль прекрасно помнил, как познакомился с Анри и его матерью. Их ужасное состояние тронуло его до глубины души. Он с радостью предложил им пожить у себя в доме, особенно после того как узнал, что они родом из того же региона Франции, где жили его предки. Сам он там никогда не бывал, ведь родители месье Лаваля сбежали от преследований католиков еще до рождения сына.