Читаем Шелкопряд полностью

(«Если ты еще раз потащишь меня к Энстисам, клянусь, я прибью их спиногрыза, так и знай, Корм». А потом, наблюдая, как на заднем дворе у Люси мальчишки гоняют в футбол: «Ну почему эти дети – такие гнусы?» Надо было видеть лицо их матери, оказавшейся поблизости…)

На той же странице промелькнуло и его имя.

…необъяснимое увлечение – старший сын Джонни Рокби…

…сын Джонни Рокби…

Резким, импульсивным движением он закрыл журнал и отправил его в корзину для бумаг.

Шестнадцать лет, с перерывами. Шестнадцать лет муки, безумства и редких вспышек восторга. А потом, после бесчисленных случаев, когда она от него уходила, чтобы броситься в чужие объятия, как другие женщины бросаются на рельсы, он оставил ее по собственной воле. И тем самым перешел запретный Рубикон, поскольку всегда считалось, что он должен стоять незыблемо, как утес, не содрогаясь и не сходя с места, чтобы она в любой момент могла вернуться. Но в тот вечер, когда она бросила ему в лицо клубок лжи насчет ребенка, которого якобы носила под сердцем, да еще стала яростно биться в истерике, утес в конце концов содрогнулся, получил в бровь пепельницей и хлопнул дверью.

У него еще не прошел фингал, а она уже объявила о помолвке с Россом. Шарлотта уложилась в каких-то три недели, потому что знала, как облегчить свою боль: любой ценой сделать так, чтобы обидчику стало еще больнее. А он, хотя и понимал, что друзья будут упрекать его за самонадеянность, нутром чувствовал: эти фотографии в «Татлере», это пренебрежительное описание их отношений в убийственных для него выражениях (Страйк так и слышал, как она отчетливо говорит корреспонденту «Татлера»: «он – сын Джонни Рокби»), этот замок Крой-Перекрой – все это, абсолютно все имело своей целью побольнее уколоть его, чтобы опомнился и увидел, чтобы пожалел и раскаялся. Она прекрасно знала, что представляет собой этот Росс: сама же, со слов заядлых сплетников голубых кровей, много лет рассказывала, что он скрытый алкоголик, известный своей жестокостью. Хохотала, повторяя, что легко отделалась. Хохотала.

Самосожжение в подвенечном платье. Смотри, как я сгораю, Вояка. До свадьбы оставалось десять дней, но если у него и была в чем-то стопроцентная уверенность, то лишь в одном: позвони он Шарлотте прямо сейчас и предложи убежать с ним вдвоем, она, невзирая на все омерзительные сцены, на грязные оскорбления, которые бросала ему в лицо, на все обманы и хитрости – на весь этот многотонный груз, разбивший в щепки их отношения, сказала бы «да». Убегать было у нее в крови, а Страйк оставался излюбленным пунктом назначения, где соединялись свобода и безопасность, – так она сама говорила ему не раз и не два, после ссор, которые давно убили бы их обоих, если бы душевные раны могли кровоточить: «Ты мне нужен. Ты для меня все, и сам это знаешь. Ты – мое единственное пристанище, Вояка…»

Он услышал, как открылась и закрылась стеклянная дверь в приемную, после чего уловил знакомые звуки прихода Робин: сняла пальто, поставила чайник.

Работа всегда была для него спасением. Шарлотта ненавидела, когда он после ее сумасшедших, буйных сцен, со слезами, мольбами и угрозами, тут же с головой погружался в материалы дела. Ей было не под силу заставить его не надевать форму, не возвращаться к работе, отодвинуть расследование на второй план. Его сосредоточенность, верность армии, способность отстраняться виделись ей предательством, равнодушием. Этим холодным утром, сидя у себя в офисе, где в корзине для бумаг лежал ее портрет, Страйк жалел о том, что армейское командование больше не отдает ему приказы, не отправляет в длительную командировку для расследования нового дела в другой части света. Ему обрыдло выслеживать неверных мужей и любовниц или встревать в конфликты всякого жулья. Для него существовала лишь одна тема, которая по своей притягательности могла соперничать с Шарлоттой: насильственная смерть.

– Доброе утро. – Он, прихрамывая, вышел в приемную, где Робин уже заваривала чай. – Сегодня рассиживаться некогда. Мы сейчас выходим.

– Куда? – удивилась Робин.

Окна залепило снегом. У нее до сих пор горели щеки: она бежала по мокрым тротуарам, чтобы поскорее оказаться в тепле.

– Нужно кое-что предпринять по делу Куайна.

Страйк солгал. Дело Куайна оказалось целиком и полностью под контролем полиции; что такого он мог предпринять, чтобы обойти этих ребят? Но в глубине души он понимал: Энстису не хватает нюха на странное и изломанное, чтобы выйти на убийцу.

– На десять часов у тебя назначена Кэролайн Инглз.