Читаем Щит дьявола полностью

Старшие офицеры Первой армии США, собравшиеся в этом старинном бельгийском замке, невольно рассмеялись, видя, в какое неловкое положение Эйзенхауэр поставил генерала Паттона по прозвищу «Кровь и ливер». Всем было приятно видеть, как он немного сбил спесь с командующего Третьей армией, которого большинство офицеров искренне невзлюбило за его заносчивость и неуместную браваду.

Паттон нашел в себе силы рассмеяться. Повернувшись к королю, он с напускным добродушием заявил:

— Могу вам сказать, сэр, что в любом случае я очень крепко ударил пару из них по… — Он вовремя спохватился, что разговаривает в присутствии самого короля, и скорректировал конец фразы: — В общем, прямо на улице в Гафзе!

Георг VI расхохотался:

— Б-б-было очень интересно услышать это от вас, П-п-паттон! Это было действительно л-л-л-любопытно!

В эту секунду в освещенный восковыми свечами зал в бельгийском замке, где собралась избранная публика во главе с королем, проскользнул адъютант Коллинза. Склонившись к самому уху генерала, он прошептал:

— Сэр… Это по-настоящему срочно!

Коллинз посмотрел на короля и на высший генералитет американской армии. Кажется, никто ничего не заметил. Все были слишком увлечены очередным хвастливым повествованием генерала Паттона. Вслед за адъютантом он выскользнул из зала.

— Ну что там случилось, Джонс? — нетерпеливо поинтересовался генерал.

Глаза адъютанта радостно блеснули:

— Хорошие новости, сэр! Командование «Большой красной единицы» только что доложило, что части этой дивизии взяли штурмом Голгофу. Это случилось полчаса назад. А командир второго батальона полковник Кокс докладывает, что они находятся всего в тысяче ярдов от передовых окопов 18-го полка 30-й пехотной дивизии генерала Хоббса.

И адъютант замер в ожидании, как прореагирует на эти сведения его командир.

— Великолепная новость! — генерал Коллинз в азарте бешено ударил кулаком одной руки по ладони другой. Его глаза сверкали. — Это самая хорошая новость, которую мне довелось услышать за всю нашу кампанию в Европе! Ну что ж, теперь, похоже, наше дело в шляпе!

Орудовавший на кухне повар продолжал напевать:

Но генерал Коллинз по прозвищу «Джо-Молния» не слышал ни этого заунывного пения, ни раскатов смеха, доносившихся из зала, ни отдаленного грохота артиллерии — этой неизбежной музыки большой войны. Все, что он слышал и что крутилось сейчас в его голове, — это «одна тысяча ярдов». Поистине магическая фраза! Стоит его войскам преодолеть эту одну тысячу ярдов — и кольцо вокруг Аахена будет наконец сомкнуто!

* * *

Дот, в котором разместились бойцы второго батальона под командованием полковника Кокса, весь пропах запахом пота и немытых ног. Но никто, казалось, этого даже не замечал. У бойцов батальона давно исчезло характерное для гражданских излишне тонкое обоняние. За два последних года войны они вдоволь нанюхались запаха взрывчатки, крови, самой смерти, — чтобы обращать внимание на такие мелочи, как запах пота. Сейчас часть бойцов спала, а остальные тихо переговаривались между собой. Несколько человек просто молча лежали, не говоря ни с кем, и безостановочно курили сигарету за сигаретой.

Они знали, что в ближайшие два часа им суждено пойти в последнюю решительную атаку, чтобы сомкнуть кольцо окружения вокруг Аахена. И отдавали себе отчет, что результатом этой атаки неизбежно будут убитые и раненые. Жертвой сражения мог стать любой из них. Поэтому каждый уже написал письмо домой, которое могло стать последним в его жизни. Эти письма собрал лично командир батальона, тщательно проверив при этом, чтобы в посланиях на родину не содержалось ни слова о готовящейся атаке на немецкие позиции — военная тайна ни в коем случае не подлежала разглашению.

Единственный журнал, который имелся в доте — затрепанная копия «Янки», — уже давно был зачитан до дыр и теперь устроился в батальонной корзинке с туалетной бумагой.

Один из бойцов неожиданно расхохотался. Этот хохот очень странно прозвучал в спертой напряженной атмосфере внутри дота.

— Какого черта ты хохочешь? — зло заорал на бойца сержант, и спящие беспокойно зашевелились.

— Я смеюсь потому, сержант, что если я не сделаю этого, то просто сойду с ума, — спокойно проговорил куривший сигарету боец, даже не поворачивая головы в сторону рассерженного унтер-офицера.