Она хочет отдаться ему, вот и все.

На сей раз он ведет себя более грубо, чем прежде:

Хватает ее за волосы с яростной силой страсти.

Раскрытые губы Шарлотты жадно блуждают

По телу ее возлюбленного.

Она всеми силами хочет доставить ему наслаждение,

Неистовствует, теряет голову,

Задыхается от сумасшедшей надежды.

Теперь она, кажется, знает, чтό любит Альфред.

Наконец, пресытившись счастьем, Шарлотта заснула,

А он все глядел на лицо этой юной дикарки,

истомленной любовью.

Ну разве не стоило выжить ради таких мгновений?

И Альфред спрятал лицо в волосах Шарлотты.

Ему вспомнился образ с картины Эдварда Мунка:

«Голова мужчины в волосах женщины».

Альфред замер на миг, потом встал,

Подошел к столу и начал писать —

То ли поэмы, то ли бессвязные фразы,

Страницы, навеянные красотой.

Шарлотта вдруг открыла глаза,

Словно бурные мысли Альфреда ее разбудили,

И подошла к этим запечатленным мыслям.

Альфред ей сказал: это все для тебя.

Нужно, чтобы ты их читала, мысленно слушая Шуберта.

Да, да, да, отвечала она, уже думая об «Impromptus»[17].

Она начала читать, и слова устремились к Шарлотте:

Не всегда читатель стремится к словам, бывает и наоборот.

Особенно если это слова Альфреда, мощные, неукротимые.

Шарлотта мысленно отмечала самые важные фразы.

В них он говорил о ней, говорил о себе,

И это была история целого мира,

Шуберт, экспромт соль-бемоль мажор.

Они оба – бемоли отверженности. И мажор непреложных истин.

Ей хотелось оставить себе эту рукопись, но Альфред ее отобрал

И, схватив исписанные страницы,

Швырнул всю пачку в огонь.

Шарлотта горестно вскрикнула.

Почему так нежданно,

В одну секунду?!

Ведь он писал их часами!

Она плачет,

Она неутешна.

Никто еще не писал ей подобных слов,

И вот их уже больше нет.

Альфред обнял ее со словами:

Они есть и пребудут вечно,

Но не в грубой материальной форме,

А только в твоей памяти.

Они будут звучать и в музыке Шуберта,

В музыке, которая не слышна, но всегда будет петь в тебе.

И долго еще он ей объяснял красоту своего поступка:

Главное, что это было написано,

Остальное совсем не важно.

Нам больше нельзя оставлять следы для полицейских собак.

Наши книги, наши воспоминанья нужно хранить в себе.

4

В те же минуты во Франции один человек поднялся с постели

И взглянул на себя в зеркало.

Он давно уже не узнавал собственное лицо

И с трудом выговаривал свое имя: Гершель Гриншпан.

Семнадцатилетний польский еврей, покинувший родину,

жил в Париже.

Он только что получил от сестры отчаянное письмо:

Вся их семья внезапно, без предупреждений,

Была изгнана из страны.

Их увезли в лагерь для перемещенных лиц.

Жизнь Гриншпана давно уже стала сплошным унижением.

Так живут только крысы, говорил он себе.

И вот тем утром, 7 ноября тридцать восьмого года, он написал:

Я должен протестовать, чтобы весь мир услышал мой крик.

Взяв пистолет, он проник в посольство Германии

И, под предлогом назначенной встречи, прошел

в кабинет советника.

Позже начнут говорить, что мальчик сводил с ним счеты,

Что это интимная и сексуальная связь, которая скверно окончилась.

Но так ли все это важно?

В тот момент им владела лишь ненависть.

Эрнст фон Рат, третий советник посольства, бледнеет от страха:

Намеренья юноши не оставляют сомнений.

Однако, решившись убить, он дрожит,

Его руки взмокли от пота.

Эта сцена, кажется, будет длиться вечно,

Однако это не так.

Он наконец стреляет —

Стреляет в немца в упор,

Всадив в него несколько пуль.

Советник падает головой на стол,

Ударившись виском.

Кровь капает на паркет,

Стекается в лужу у ног стрелявшего.

В кабинет ворвались офицеры.

Убийца даже не думал бежать.

Новость в момент облетела Берлин.

Фюрер впал в безумную ярость:

Месть должна следовать безотлагательно!

Как он посмел?!

Немедленно раздавить эту гадину!

Впрочем, не так,

Не его одного, —

Их всех,

Всю эту мерзкую нацию.

Они проникают повсюду.

Фон Рата убил не один – все евреи.

К ярости фюрера примешано ликование,

Он предвкушает сладость грядущих репрессий.

Разгул этой мести был неописуем:

«Хрустальная» – вот как назвали ту ночь

С девятого на десятое ноября тридцать восьмого года,

Когда разоряли еврейские кладбища,

Уничтожали имущество,

Громили тысячи магазинов,

Разворовывали товары,

Заставляли евреев петь перед горящими синагогами,

А потом поджигали им бороды.

Других забивали до смерти на театральных сценах,

И трупы валялись грудами, словно отбросы.

Тысячами людей загоняли в концлагеря,

Тысячами…

Среди них оказался отец Шарлотты.

5

Семья Саломон сидела за обедом. Ели молча.

Внезапно в их дверь постучали.

Шарлотта глядит на отца.

Теперь каждый звук – угроза,

Иначе и быть не может.

Все продолжали сидеть

Не двигаясь, оцепенев от страха.

В дверь громко забарабанили,

Теперь уже бесцеремонно.

Наверное, нужно открыть,

Иначе они выбьют дверь.

Альберт наконец отворил.

На пороге двое в темных костюмах:

Альберт Саломон?

Да, это я.

Пожалуйста, следуйте за нами.

Куда вы меня повезете?

Не задавайте вопросов.

Могу ли я взять с собой хоть какие-то вещи?

В этом нет нужды, собирайтесь быстрее.

Паула решила вмешаться,

Но Альберт знаком велел ей молчать:

Лучше не прекословить.

При малейшем сопротивлении они будут стрелять.

Они забирают только его, и это уже хорошо.

Наверняка хотят допросить.