Читаем Шарлатан полностью

К счастью, разум либо хитрости политтехнологии возобладали, и другие противники Бринкли проявили бóльшую сдержанность, действуя не так открыто, но методично. Агенты (посланные не то Вудрингом, не то Лэндором – кем именно, так и не выяснено) разыскали бывшего партнера Бринкли и сообщника его преступлений Джеймса Кроуфорда, занимавшегося теперь продажей автомобилей в Канзас-Сити. Они предложили ему за двести пятьдесят долларов в день сопровождать избирательную кампанию Бринкли и после каждой речи, произнесенной Бринкли, в том же месте произносить свою – наподобие второй собаки, непременно задирающей лапу и отмечающей дерево, возле которого только что отметилась первая.

Кроуфорд отказался. Два года назад, сказал он, его уже обманул частный сыщик, нанятый юристами Фишбейна до того, как Бринкли бросил свой иск и прекратил судебное дело. Кроуфорд в то время отбывал тюремный срок за ограбление отеля – и это с одной-то рукой! И его заверили, что следователь по фамилии Маккой обещал вызволить его из тюрьмы в обмен на компрометирующую доктора информацию. Такую информацию, по словам Кроуфорда, он предоставил, а получил за это всего-то конфеты и коробку сигар! Нет, помогать АМА он с тех пор зарекся.

Однако Салли Уайк охотно и деловито раздавала слезливо-патетические интервью в стремлении обнулить шансы экс-мужа. «Дети и я мечтали о маленькой машине, все равно какой, – рассказывала она, – и она даже предлагала Бринкли деньги, но… Отказ!» Главным поборником ее прав выступила скандальная газета «Пинк рэг»[35], написавшая в редакционной статье, что «от репутации Бринкли даже сточную канаву и ту вырвет». Доктор нанял частного сыщика, неделями безрезультатно таскавшегося за ней.

Между тем для Бринкли стал большой помехой Норман Бейкер. Помимо своих обезьяньих действий в Мексике, где он тоже учредил собственного «нарушителя границы» – радиостанцию, он продолжал борьбу за шарлатанский трон, включившись в избирательную гонку на выборах в Айове. Шансов стать губернатором он не имел ни малейших. Зато он мог разъезжать по штату в светло-сиреневом, с пуленепробиваемыми стеклами «Родстере» и мучить Бринкли неизбежно возникающим в общественном сознании ощущением их с Бейкером парности.

Но самая серьезная опасность для Бринкли пришла с неожиданной стороны. Очкарик Лэндон, до сих пор вызывавший лишь насмешки своей претензией на звание профессора химии, теперь по мере того как шла кампания, стал вызывать у избирателей все больше подозрений, что, может быть, его харизма не так уж слаба для губернаторства: стоит ли экстремальным временам добавлять экстремальности, выбирая губернатором личность столь же экстремальную?

Лэндон, ухватившись за этот сдвиг в настроении народа, прилип к избирателям, как теплая припарка, хотя все его добродетели определялись исключительно частицей «не»: «Губернаторское кресло не сделает его человеком опасным. Предоставление ему поста губернатора не пошатнет рынка труда и не грозит ему крахом… С губернатором Лэндоном в делах государственных не будет места обману и пустозвонству».

Бринкли проиграл, набрав на целых тридцать тысяч меньше голосов. Несмотря на свою популистскую риторику, доктору не удалось заставить поверить в свою кандидатуру отчаявшихся фермеров, так и не услышавших в его речах, каким именно образом он собирается им помочь. Действия Салли сильно испортили отношение к нему женщин. Некоторые также посчитали, что в год президентских выборов лучше держаться крупных партий, «с более солидной репутацией»: соображение, оказавшееся достаточным, чтобы изменить расклад сил.

Одинокий и горько обиженный, Бринкли метал громы и молнии, обвиняя всех и вся на земле и в горних высях. Глубина и безысходность его отчаяния вызвали упрек со стороны Альмы Грейнинг, главы Школы богословия и философии в Лос-Анджелесе: «Вы не должны допускать и мысли о том, что идея «посмертного воздаяния» – ерунда и чушь! Это было бы несообразно вашим умственным способностям. Возникнуть такое подозрение могло в вашей душе лишь под гнетущим воздействием Сатурна!»

В сочельник Бринкли в очередной раз обратился к самой большой своей отраде и утешению. «Дорогая моя возлюбленная, – писал он, – осознаешь ли ты, что не пройдет и семи месяцев, как мы сможем отметить круглую дату – двадцатилетие, как мы вместе? Я полюбил тебя с первого взгляда…

Не имею ни малейшего понятия, что ждет нас впереди, что уготовила нам судьба. Лично я хотел бы бросить все проекты, которые замыслил и которыми занимаюсь, оставить всю эту неразбериху и начать жить с чистого листа, выбрав для себя новый путь. Однако я обременен слишком многими и слишком разнообразными обязательствами, чтобы сама мысль о попытке вырваться не казалась мне тщетной…

Хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя и нашего мальчика, и все, чем я занят в плане работы или карьеры, делается только ради вас обоих. И сейчас, в канун Рождества 1932 года, я хочу сказать тебе и дорогому нашему мальчику о своей любви к вам, которой, я это знаю, ты всегда и всецело платишь взаимностью.

Навеки преданный тебе,