Для поддержания правильного настроя слушателей Бринкли имел в запасе целый развлекательный набор, так сказать, ярмарочный мешок приятной и полезной мелочовки: живую музыку военного оркестра, уроки французского, астрологов, квартеты исполнителей госпелов, ведущую программы «Расскажи мне что-нибудь, мама» и гавайские прощальные песнопения. Музыка кантри, разумеется, тоже входила в ассортимент: не прошло и года после радиодебюта «Скрипок Джона Карсона» на «Вэ-эс-би» в Атланте, как они были уже на радио Бринкли, который переманил к себе главного скрипача Боба Ларкина, заплатив ему больше. Переманивал и других звезд, открывая, в свою очередь, звезд и сам, например, Одинокого ковбоя Роя Фолкнера, небольшого роста мужчину с высокой прической и широкой улыбкой. Фолкнер бодро и весело пел старые песни а-ля Джин Отри и стал любимым придворным певцом Бринкли, получившим известность благодаря его радио. Он, как и другие музыканты радио, «Новые трубадуры Запаты», «Альберт Фенольо и его аккордеон», группа «Хармони» и т. д., играл в студии, декорированной под большую гостиную в поздневикторианском стиле, куда был открыт свободный доступ для слушателей, чтобы и они могли, заглянув, хорошо провести время. «Можно было поприсутствовать в студии и стать зрителем лучшего в мире представления», – вспоминал ветеран козлиной трансплантации Ститтсворт, который, как и другие фермеры, кормился зернышками со стола радиостанции.

Бринкли говорил, не только обращаясь к простому человеку, его речь была рассчитана на восприятие, чтобы служить рупором идей и предметом гордости рядовых жителей маленьких городов. Благодаря приемникам на батарейках он имел возможность проникать в самые отдаленные дома. В ночной тиши, когда другие покидали студии, он утешал одиноких неспящих граждан: «У меня в руках письмо от фермера, земледельца, пахаря, который без устали трудится с великодушной щедростью, чтобы большие города могли жить и процветать…»

Когда его передатчик сгорел, он соорудил новый, более мощный.

По воскресеньям он читал проповеди, заимствованные у других.

Глава 19

Цена шимпанзе за океаном возросла вшестеро. И попробуй найди шимпанзе: появились опасения, что популяция может исчезнуть из-за охотников, деятельности модельеров (жаждавших заполучить обезьяний мех) и энтузиастов трансплантации желез. Доктор Морис Лебон, «известный французский ученый», объявил, что в случае непринятия экстренных мер проведение уникальных операций по омоложению может стать проблематичным.

Чтобы предотвратить катастрофу, Серж Воронофф пожертвовал сто тысяч франков обезьяньей ферме во французской Западной Африке при станции «Скорой помощи» Пастеровского института. Также он основал собственный питомник шимпанзе на итальянской Ривьере, расположив его на холме, чуть пониже принадлежавшего ему баронского замка. На закате, стоя у окна с рюмкой водки в руке (водка являлась источником фамильного благосостояния доктора), он мог наслаждаться доносившимся из рощи внизу гомоном обезьяньих стай.

Кое-кто утверждал, что успех ударил ему в голову, но если даже это и так, разве успех не был им заслужен? В октябре 1922 года, когда он попытался выступить в Париже во Французской академии медицины, его под улюлюканье согнали с трибуны. Теперь же он писал пояснительную статью «Омоложение» для Британской энциклопедии. Всюду, где бы ни появлялись он и его молоденькая американка-жена, их встречали восторженные вздохи, а они колесили по Европе: с курорта в казино, оттуда в гранд-отель, где вращалось интернациональное светское общество – его потенциальные пациенты. Если не считать благотворительных операций, самая малая плата, которую он брал, составляла пять тысяч долларов. Перед тем как имплантировать обезьяньи железы, Воронофф обертывал их шелком.

Он все еще боролся с разного рода сложностями, одной из которых был непоседливый нрав обычной шимпанзе. «Невозможно уложить ее на стол, когда она в сознании, – писал Воронофф, – потому что даже самая мирная особь отчаянно сопротивляется [любой] попытке связать ее. Шимпанзе очень подозрительны, чтобы дать им наркоз, нужна особая тактика». Под тактикой он подразумевал двухкамерную клетку, которую сам и сконструировал, использовав систему изолированных тамбуров вроде тех, что бывают на подводных лодках. Обычный проволочный загон открывался в короткий коридорчик, ведший в бокс анестезии с толстыми стенами. Самое главное – не упустить время. Находящегося под действием газа шимпанзе надо было «вытащить из клетки и положить на операционный стол, прежде чем он придет в себя и вонзит зубы в руки тех, кто его держит».