Читаем Шань полностью

— Если так, — отозвался Микио, — то мы никогда и не узнаем этого. — Украдкой взглянув на него, Джейк увидел крошечную слезу, сползавшую по щеке Микио, и вспомнил о женщине, расставшейся у него на глазах в храме с любимой игрушкой своей дочери. Теперь он понимал, почему друг привел его сюда. Микио до сих пор ощущал груз вины за то, что Джейк едва не погиб в Токио. Ему не было дела до того, что Джейк стал жертвой собственного упрямства. Микио сделал все, что было в его силах, чтобы уберечь друга от опасности, однако тот упорно не обращал внимания на его настойчивые предостережения.

По мнению Микио, когда Джейк находился в Японии, он — оябун,один из верховных жрецов якудзы —нес за него персональную ответственность. Он целиком отвечал за безопасность друга, и точка. Вот так. Все очень просто, и вместе с тем совсем не просто. И теперь Микио чувствовал себя перед Джейком в долгу, оплатить который, честно говоря ему пока что не представлялось возможным. Гирив не меньшей степени, чем дружба, точнее, гири,сплетенное с дружбой в один нераспутываемый клубок, являлось причиной столь необычной, почти родственной близости душ Микио и Джейка. И именно гирипобудило Микио открыть перед другом самую интимную и, несомненно, самую болезненную страницу своего прошлого. И Джейк по достоинству оценил этот удивительный “момент истины”.

— Любовь никогда не умирает, Микио-сан, — сказал он. — Она существует вечно, как горы, как океан. — Он снова взглянул вниз на паломников, которые, кутаясь в плащи, совершали омовение в звенящих струях Отавы. — Иногда только она и спасает нас, верно?

Микио, не отрывая глаз от водопада, молча кивнул. Он понял, что имеет в виду его друг.

Джейк заметил серую ржанку, легко порхавшую с ветки на ветку. Не думая ни о чем, он следил взглядом за тем, как маленькая птичка, описывая в воздухе грациозные дуги, поднималась все ближе и ближе к вершине горы. Наконец, оттолкнувшись от последней ветки, она взмыла над террасой и, промелькнув над головой Джейка, скрылась за круглой беседкой.

И в тот же миг на широких ступенях лестницы, которая спускалась вниз, огибая беседку с восточной стороны, показались двое мужчин в темных костюмах. Оба были коротко подстрижены. У обоих на лице красовались темные очки с зеркальными стеклами в модной оправе. Они даже не пытались скрыть своих намерений.

— Микио-сан, — тихо, но настойчиво позвал друга Джейк. — Боюсь, война вновь стучится в наши двери.

* * *

Мчась по Майами Интракостал Хайвэй во взятой им напрокат черной “Корветте”, Симбал услышал шум, когда уже едва не стало слишком поздно.

Впрочем, учитывая то, что он гнал машину со скоростью восемьдесят пять миль в час, так что в реве ветра за опущенными стеклами едва не тонули оглушительные аккорды “Роллинг Стоунз”, вырывавшиеся из включенного на максимальную громкость приемника, это было вполне естественно. Естественно, но совершенно непростительно.

Потому что не кто иной, как Мартин Хуанито Гати де Роза, чей огненно-красный “Феррари” летел вперед бок о бок с “Корветтой”, истошно орал что-то, обращаясь к Тони Симбалу.

Одна рука Кубинца лежала на руле, в то время как другая сжимала рукоятку “Магнума-357”, направленного в открытое окно возле пассажирского сидения. Игрушка, один выстрел из которой мог запросто разнести человеческий череп, как спелую дыню, смотрел точно в левое ухо Симбала.

— Тормози! Ты слышишь, сукин сын? Тормози, мать твою так! — Кубинец щелкнул предохранителем.

Так Симбал выяснил, что швейцар “Ла Туканы” сделал-таки свое дело и сообщил Кубинцу приметы и номер автомобиля Тони.

Мимо проносились розовые и голубые многоэтажки, между которыми проглядывала синяя гладь моря, где, сверкая синими и белыми бортами, лениво покачивались на волнах яхты и рыбацкие траулеры, за которыми тянулись по воде пенистые полосы. Девушки в купальниках, состоявших из двух узеньких полосок материи, и в бейсбольных кепках, натянутых на влажные волосы, задорно смеясь и блестя на солнце загорелыми, покрытыми жирным кремом плечами, болтали с седоволосыми миллионерами, щеголявшими в расстегнутых до пупа рубашках, из-под которых выглядывали массивные золотые цепочки, и белых сверкающих туфлях, вызвавших бы презрительную ухмылку у любого жителя Нью-Йорка или Вашингтона. Этим людям не о чем было беспокоиться, в отличие от Тони Симбала, которому пришлось свернуть на обочину и затормозить, уступая бесцеремонной настойчивости огненно-красного “Феррари” и молчаливому — слава Богу, до времени молчаливому — приказу “Магнума”.

“Корветта” замерла на месте, и во внезапно наступившей тишине Тони разобрал отдаленный плеск волн, заглушаемый лишь звуком проносившихся мимо машин.

Красный “Феррари” медленно подкрался сзади, остановившись в полушаге от “Корветты”, в точности так, как это сделал бы полицейский патруль.

Громко захлопнулась дверь, и хрустнул мелкий гравий под подошвами ботинок. Затем высокая фигура Мартина Хуанито Гато де Розы загородила Симбалу свет, а через мгновение он почувствовал у виска холодное прикосновение дула “Магнума”.