Мы проделали слишком большой путь, используя силу животных, и, по меньшей сере, еще точно такой же, используя собственные ноги. Путь наш оказался чист и пуст, но никто не ручается за это сейчас, когда я должна двигаться в одиночку. Но еще день – все еще световой день. Нужно понимать, что остановиться нельзя будет ни на минуту. У меня нет карты; все, что осталось – память. Капитан выиграл мне время – но немного. Это должен быть резкий рывок; главное, добраться до нашей границы и держаться ее…

А потом поняла, что думала слишком много – солдату должно действовать.

Поднялась с земли, проверила нож за поясом, привязала бутыль покрепче.

Первые часы до ушей доносился лишь шелест крон деревьев да карканье ворон. Птицы эти часто держаться человеческих поселений, и это помогало не нарваться на еще одно преследование. Долгое время я держалась леса, как учил Герд, но когда мрак грядущей ночи медленно стал опускаться на землю, глаза уже плохо различали дорогу. Карта, которую нам накануне показал наставник, стояла перед глазами. Я прекрасно помнила ориентировку: мы двигались по краю шестой провинции, которая на северо-востоке граничит со Второй – землей Метрополя. Сама столица именуется Единицей, но Двойка – ее Эдем, а окраины – место ссылки предателей Правительства. Нельзя подходить близко к границе; она отличается от нашей – установлены электрические сетки с микродатчиками, так что и мышь не пройдет.

Темнело быстро, я не останавливалась. Воду пила на ходу маленькими глотками – найти хороший родник едва ли представится возможность. В пути одолевали мысли. Нас учили никогда не бояться, и страх – единственное, что мешало мне всю жизнь. Шагая в полутьме, окруженная одиночеством, я, наконец, призналась себе в этом. Я преодолевала барьеры, но это не помогло избавиться от трусости. Боялась я всего на свете: шелеста листвы, лесных зверьков, ненависти, людей, любви… Вся моя жизнь была разбита на «до» и «после», на две определенные части, неизменно оказывающие влияние друг на друга. Я не чувствовал себя истинной племянницей Боны и двоюродной сестрой Марии; и ровно также не находила покоя в доме Герда. Я не умела быть настоящим человеком – и уж точно не являлась солдатом. Я была никем. Заблудшая душа в потоке безумия.

Я усмехнулась этой мысли, и едва успела заметить фары автомобилей, приближающихся откуда-то со встречной. Я бросилась вглубь леса, и треск сухих веток казался барабанным боем в ночной тиши. Так случается всегда, когда бежишь от опасности. Моторы их работали мягко, слаженно. Я летела в темноту, лихорадочно ища глазами, где бы приткнуться. Они приближались. На древо взобраться не успею. Одно из них лежало поперек расплывшейся субстанцией. Я успела перепрыгнуть и припасть к земле, когда моторы автомобилей оказались совсем близко. Они прогремели над самым ухом и разом смолкли. В одну секунду.

22

Я вжалась в землю.

Открылись дверцы, послышались шаги. Близость их казалась слишком опасной. Говорили голоса.

– Сержант, дай закурить.

– Ты шестой раз стреляешь сигарету. Где я тебе достану еще?

– Эй, кэп, дай размять кости. Мы проехали чертовых сто километров черепашьим шагом, – он стал скверно ругаться и плеваться.

Другие молча расходились в разные стороны справить нужду. Один из них стоял спиной ко мне. Я видела его бритый затылок. Сердце колотилось так сильно, что, ручаюсь, билось оземь и заставляло планету вращаться вокруг своей оси. Я пригнулась так низко, как только могла и сквозь узкую щель между деревом и землей, видела проселочную дорогу и автомобили. Черт бы побрал этот свинский день! Почему здесь? Почему сейчас?

– Товарищ полковник, – обратился в гуле голосов какой-то солдат.

– Чего тебе, Гурз?

– Хочу отправиться в отпуск. Жену уже как полгода не видел. И мать моя болеет. Того гляди и помрет, не увидав сына напоследок.

– Не помрет она без тебя, Гурз, – басисто отвечал полковник. – Пущу только после выборов, слышишь? Сейчас все солдаты просят отгул. А что я, думаешь, могу распустить вас всех? Ты пойдешь, он пойдет, вон те парни уйдут… А работать-то кто будет? Сейчас всех проверяют перед выборами. Моему тестю в Метрополе самого Рамуна Торе велели прочерстить: и квартиру, и машину, и телефоны, и личные сообщения… Выборы сейчас, сынок. А ежели вы уйдете? Да с меня в Метрополе шапку снимут и на нары отправят, слышишь? Жди выборов.

– Так ведь все знают, кого выберут, – сказал кто-то из молодых.

– Отойди, Ксан, от машины, – рявкнул кто-то из лесу. – Вся техника сейчас прослушивается.

– Так было и двадцать лет назад, еще когда мой дед уходил на пенсию, – солдат все же захлопнул дверцу и отошел в сторону. – Знаешь, сколько он мне про наш Комитет рассказал?

– А ты не хвались, сынок, – сказал полковник. – С тех пор мало что изменилось. Это я могу послушать вас, сосунков, а поставят вам другого полковника, так он вас за милую душу сдаст. Знаешь – и молчи, если жить спокойно хочешь.