Читаем Шамал. Том 2 полностью

Эль-Шаргаз. Международная больница. 18.01. Старк сидел на веранде второго этажа и тоже смотрел на заходящее солнце, но здесь закат был прекрасным, на фоне спокойного моря и безоблачного неба; огромная сверкающая полоса отраженного света заставляла его щурить глаза даже под черными очками. Он был в пижамных брюках; грудь его была перевязана и заживала хорошо, и, хотя был все еще слаб, он пытался размышлять и планировать. Обо стольком нужно подумать – и если мы вытащим птичек отсюда, и если не вытащим. В комнате за его спиной слышался голос Мануэлы, болтавшей на смеси испанского и техасского со своими отцом и матерью в далеком Лаббоке. Он уже говорил с ними – и говорил со своими родителями и детьми, Биллиджоем, маленьким Конроем и Саритой: «Ой, папочка, когда ты приедешь домой? У меня новая лошадь, и школа тут классная, и солнышко тут жжет сильнее, чем суперострый двойной соус чили, который ты так любишь!»

Старк слегка улыбнулся, но не смог окончательно выбраться из моря забот и тревог. Такое огромное расстояние оттуда досюда, все такое чужое, даже на британских островах. Значит, следующий пункт Абердин и Северное море? Я не буду возражать насчет месяца-другого, но это не для меня и не подойдет ни детям, ни Мануэле. Ясно, что детям хочется в Техас, хочется домой, да и Мануэле теперь тоже. Слишком много произошло такого, что напугало ее, слишком много и слишком быстро. И она права, но, черт, я не знаю, куда мне хочется поехать или чем заниматься. Я должен продолжать летать, это то, чему я обучен, мне хочется летать и дальше. Где? Не в Северном море и не в Нигерии, которые стали теперь для Энди ключевыми операционными зонами. Может быть, устроиться в одной из мелких подразделений его компании в Южной Америке, Индонезии, Малайе или на Борнео? Мне бы хотелось остаться с ним, если получится, но как быть с детишками и их школой и с Мануэлой? Может, бросить всю эту заграницу и вернуться в Штаты? Нет. Слишком уж долго я проболтался за морем, слишком долго пробыл здесь.

Его взгляд протянулся за старый город в далекие просторы пустыни. Он вспоминал те несколько раз, когда пересекал порог пустыни ночью, иногда с Мануэлой, иногда один, просто уходил туда и слушал. Слушал что? Тишину, ночь, звезды, перекликавшиеся друг с другом? Пустоту? «Ты слушаешь Бога, – говорил ему мулла Хусейн. – Как такое может быть доступно неверному? Ты слушаешь Бога». – «Это ваши слова, мулла, не мои».

Странный человек, спас мне жизнь, я спас жизнь ему, чуть не погиб из-за него, потом опять спасся, потом всех нас в Ковиссе освободил – черт, он же знал, что мы улетаем из Ковисса навсегда, я в этом уверен. Почему он отпустил нас, нас, Великого Сатану? И почему он постоянно твердил мне, чтобы я поехал и встретился с Хомейни? Имам не прав, не прав совсем.

Что такое со всем этим, что засело у меня в печенках?

Это неуловимое «там», что-то в этой пустыне, что существует именно для меня. Совершенный покой. Абсолют. Он только для меня – не для детей, не для Мануэлы, не для моих родителей, ни для кого вообще – только для меня… я никому не смогу это объяснить, меньше всех Мануэле, не больше, чем я мог бы объяснить ей, что произошло в мечети в Ковиссе или потом на допросе.

Черт, мне нужно побыстрее выбираться отсюда, или я погиб. Простота ислама все как будто делает таким ясным и идеальным, и все же…

Я Конрой Кларк, техасец, вертолетчик, у меня чудесная жена и чудесные дети, и этого должно бы быть достаточно, клянусь Создателем, разве нет?

Встревоженный, он перевел взгляд на старый город, его минареты и стены уже краснели в лучах заходящего солнца. За городом лежала пустыня, а за ней – Мекка. Он знал, что Мекка в той стороне, потому что видел, как сотрудники больницы, врачи, медсестры и все остальные, опускались на колени для молитвы головой именно в ту сторону. Мануэла снова вышла на веранду, нарушив модель, по которой текли его мысли, села рядом с ним и отчасти вернула его к действительности.