Читаем Сезон крови полностью

Удостоверившись, что там никого нет, я прошел к фасаду здания. Мое внимание привлекла входная дверь – дверь, в которую нам было сказано постучать один раз и входить без опаски. Было необычно просто постучать один раз и вот так запросто войти в чужой дом, мне это всегда казалось странным и прямо противоречило более формальным правилам вежливости, которым меня учила мать, настаивая, чтобы я всегда им следовал. Но это правило ввела Линда. И вот, кстати, другая странность. Называть взрослого, особенно мать друга по имени считалось неприемлемым и невежливым. Но и это правило ввела Линда. Так что, заходя в гости к Бернарду, я один раз стучал в дверь и заходил и называл ее просто Линдой, как и все остальные.

Перед моими глазами замелькали бесчисленные случаи, когда я, войдя, заставал мать Бернарда полуодетой – кокетничающие привидения и ухмыляющиеся демоны превращались из одного в другое, сливаясь в единый призрачный водоворот. Частенько, когда я заглядывал в гости, Линда по какой-то случайности оказывалась едва – или вызывающе – одетой, или как раз переодевалась, или только что вышла из душа в крошечном полотенце, которое едва могло прикрыть все нужные места. За исключением случаев, когда оно соскальзывало или вовсе спадало как раз в тот момент, когда она как ни в чем не бывало взбиралась по лестнице или торопливо заскакивала в спальню, на мгновение открывая взгляду сосок, ягодицу или лобковые волосы. Я тогда часто гадал, проделывала ли она что-то подобное со всеми друзьями Бернарда, когда те заходили в дом?

Бернард в своей комнате, зайчик. Подымайся и загляни к нему.

Теперь, спустя много лет, я не сомневаюсь, что проделывала.

* * *

Я уставился на дом и обратился ко всем воспоминаниям и загадкам, заключенным за медленно умиравшими стенами, призвал их из глубины дома на свет, на дорожку, где теперь стоял. И они пришли, как кровь, что подымается из невероятно глубокой раны. Сначала засочились медленно, а потом, по мере того как я раскрывал ее все шире, хлынули потоком; кровь воспоминаний и тайн текла из окон, каплями сползала по стенам, пузырилась в трещинах фундамента, свободно вскипала, как накатывающие на берег волны, пытаясь свалить меня с ног и утянуть вглубь.

И я нырнул.

Дом разошелся передо мной как занавес, как разинутая пасть, и выплеснул на меня отвратительную, тошнотворную мешанину прошлого.

Постучи один раз и входи.

Сразу за входной дверью, в небольшой прихожей, находится лестница, гостиная слева, небольшой чулан справа. В воздухе как обычно витает запах сигарет, алкоголя и духов Линды. До моих ушей доносится едва слышный звук убавленного телевизора в соседней комнате, а ступени уже поскрипывают под ногами, подаваясь под каждым неуверенным шагом, пока я взбираюсь на второй этаж.

Наверху справа от лестницы открывается – нет, уже открыта – дверь в спальню. В комнату Линды. Кровать отодвинута к дальней стене, разномастные тумбочки по обеим сторонам изголовья завалены переполненными пепельницами и пустыми бутылками, повсюду валяется или рассована по пластиковым корзинам одежда, как будто ее небрежно раскидывали вокруг; гладильная доска у одной стены, туалетный столик с зеркалом и платяной шкаф – у другой. Губная помада и косметика, маленькие бутыльки с лаком, одеколоном и дезодорантом, баночки с мылом и порошками звякают, ударяясь друг о друга, и исчезают во тьме.

* * *

Теперь дом наблюдал за мной, ничего не выражая.

И пока я смотрел на него, призраки заманили мои мысли на кладбище. Я давно не возвращался туда, даже в воображении. Мои родители и мать Бернарда были похоронены на одном кладбище, и хотя мне часто становилось стыдно из-за того, что я не ухаживал как следует за так называемым местом последнего упокоения моей матери, я знал, что она бы меня простила. «В конце концов тут останутся только наши тела, – заверяла она меня, неторопливо моргая, рассказывая мне обо всем и ни о чем конкретно. – К тому времени я сама буду в раю с Папашей».

Она всегда называла моего отца Папашей, как будто можно было сгладить его отсутствие прозвищем, очеловечить пустоту невинным детским словечком. Но он оставался для меня незнакомцем, персонажем чужих рассказов, улыбчивым и добродушным на вид мужчиной на выцветших фотографиях, именем, высеченным на граните. У меня, по крайней мере, было хоть что-то. Бернард вообще практически ничего не знал о своем отце, хотя я так и не сумел определиться, чье положение было лучше. Его мать редко касалась этой темы, и только повзрослев, я начал понимать, почему. Хотя мы с Бернардом никогда об этом не говорили, и я не мог знать этого наверняка, я полагал, что Линда никогда не говорила, кто его отец, потому что не знала этого сама.