Читаем Северный ветер полностью

— Не суди строго, Иван Васильевич, — мягко возразила Морозова. — Это все не так просто, как иногда кажется. Но ты прав в одном: тебе нужно, чтобы план был четким, с учетом реальных твоих возможностей. А в том, Министерство ли виновато в неурядицах или планирующие органы, вопрос довольно сложный. Подчас это — местная проблема, ее спокойно можно решить на уровне областных организаций. И знаешь? Давай не будем о деле?

— Утверждено! — весело согласился Романов... — И ведь что любопытно — у нас с тобой точки зрения тут совпали!

— Как хорошо, если бы так было раньше. Да-а... А ты меня хотя бы изредка вспоминал?

Он ответил не сразу. Прежде всего, несколько укололо ее замечание — раньше не всегда они ладили. Что она имела в виду? А потом сказать, что думал о ней часто, это было бы неправдой. И все же кое-когда вспоминал, так, невзначай, мимоходом, без особого волнения.

— Не часто.

— Куришь?

Он достал пачку «Шипки» и коробок спичек, положил на стол. Она вытащила сигарету, объяснив:

— Я вообще-то не курю... Разве иногда, когда взбунтуются нервы.

...Как-то возвращался Романов с поля. Перед этим состоялся разговор с Молокановым. Все-таки старик был к нему неравнодушен, философствовал с прицелом:

— Давно дивлюсь, почему ученые люди не мучаются вот таким вопросом. Возьми овсюг, полетай по-нашему. Сколько с ним воюем, а он живет и в ус не дует. Его с одного поля гоним, а он перекатывается на другое. Ни холод, ни засуха, ни химия его не берут. А пшеничка? Чуть дожди без меры — недород. Чуть пораньше холод — зерно щуплое. Распалится солнце — выгорела. А полетай хоть бы хны! Ладно, неученые я речи говорю, но умные-то головы могут понять мою хлеборобскую мечту?

— Понимают, конечно.

— Худо понимают, а то давно бы все было наоборот.

Бродил Иван Васильевич по полю, мучился молокановским вопросом — как же не понять его мечты? Только путей к ее осуществлению ученые еще не нашли, где-то застряли на подступах.

С поля Романов свернул в березняк, так прямее до села. В самой роще густо, выше пояса поднимались заросли вишенника, в этих местах его всегда много. Ягодами усеян, как сыпью — одни только еще розовели, а большинство уже налилось темно-коричневой спелостью. Не сразу приметил Надю. Она собирала ягоды в берестяной туесок, сделанный на скорую руку. Одну ягоду в рот, другую в туесок. Возвращалась в село с дальнего пастбища и вот задержалась. Иван Васильевич подкрался бесшумно и прикрыл ей глаза ладонями. Надя испуганно ойкнула и выронила туесок.

— Сумасшедший! — рассердилась она, когда Романов опустил ладони. — Так же дурочкой сделаешь меня.

Иван Васильевич опустился на колени и стал собирать рассыпанные ягоды. Она тоже на коленях помогала ему. Нечаянно стукнулись лбами и рассмеялись. Надя, вдруг потемнев глазами, обхватила его голову руками и поцеловала в пересохшие губы. Вырвала из его рук туесок и побежала прочь. Он от неожиданности сел, с досадой и удивлением глядя ей вслед. Синяя косынка и тугие загорелые икры ног мелькали меж берез и темного вишенника...

— О чем задумался, Иван Васильевич? — тронула его за рукав Надежда Андреевна.

— Извини, — виновато улыбнулся он. — Мысли ускакали далеко, сладу нет с ними.

— Где же теперь Молоканов?

— Недавно умер.

— Вон что... Колоритный был старик.

— Да, яркий человек. С ним ушла целая эпоха.

— Не знаю, не знаю, — возразила Морозова. — При всей его справедливости все же был он человеком вздорным и самонадеянным. Чуть что — вот этими руками я колхоз сколачивал! А с клубом, помнишь? В зерносклад превратил. В газете критиковали, а он и газету не признавал.

— Его надо было понять. Каждую копеечку горбом наживали. Берегли. И стереотип сложился: что главное, а что не главное. Хлеб главное, а клуб — не главное. Приезжай к нам теперь. Что тебе клуб? Дом культуры отгрохали — залюбуешься. Школу новую, столовую соорудили с газовыми плитами.

— Иван Васильевич, о делах не сегодня!

— Извини. И все же Молоканова нельзя мерить на сегодняшний аршин. Иные времена, иные песни. По своим временам Молоканов что-то значил.

— Согласна, согласна, — засмеялась Морозова. — Мне нравится, с какой горячностью ты заступаешься за старика.

Официантка принесла заказ. На середину стола водрузила бутылку молдавского коньяка. Иван Васильевич наполнил рюмки и глянул на Морозову. Обходится без косметики. Кожа на лице эластичная, еще тугая, хотя морщинки у глаз и висков расходятся лучиками. В волосах серебрятся паутинки бабьего лета. Надя была хорошенькой, стройной, худощавой. У Надежды Андреевны ямочка на подбородке стала глубже, потому что лицо округлилось, пополнело, второй подбородок наметился, правда, чуть-чуть. Глаза по-прежнему задорно-огненные, даже прекраснее стали. Задумчивые и мудрые. Раньше в них насмешка часто плескалась, а сейчас устоялись доброта и уверенность.

— Что так смотришь? — и тихая улыбка тронула ее полные, еще сохранившие свежесть губы.

— Ищу прошлое! Давай за нашу молодость!

Они звенькнули рюмками. Надежда Андреевна отпила два глотка и хватит. Он свою рюмку опрокинул разом. Закусили лимоном, чуть посахаренным. Морозова спросила: