Читаем Севастополь полностью

С восхищением посмотрев на девушку, Сторожев ответил охрипшим голосом:

- Сейчас, родная, сейчас!

- Быстрее! Некогда! - Девушка пробежала к трапу. Борт корабля закрывал от нее Сторожева. Встав на носки, она спросила: - Когда уходите?

- Через час. Успеешь?

- Успеем. Семеро осталось, доктор да я. - Девушка вскочила на подножку грузовика и, открыв дверцу кабины, крикнула шоферу: - Пошел!

Машина с места взяла крутой подъем и скрылась за поворотом бухты.

К Смоленскому подошел Илья Ильич. Лицо его осунулось. Серые тени легли вокруг воспаленных глаз.

- Музыченко вернулся, - не глядя на командира, сказал Павлюков. Надмогильный камень он закопал.

Смоленский резко обернулся к комиссару. Весь день его мучила мысль, что родная могила будет растоптана и опоганена, но он не решился послать в город матроса: все-таки камень принадлежал только Георгию Степановичу. А вот комиссар вспомнил и послал.

- Спасибо тебе, Илья Ильич. За все спасибо! - Потянувшись к Павлюкову, Смоленский крепко обнял его: - Кто знает...

- Все будет хорошо, - дрогнувшим голосом проговорил Илья Ильич. - У тебя адрес моей жены записан? - И, не дожидаясь ответа, добавил: - Я приказал, чтобы матросы, по возможности, конечно, переоделись в парадную форму. Не возражаешь?

- Пусть будет так. Боцман! - окликнул Смоленский Сторожева.- Всех взяли?

- Еще одна машина подходит, товарищ капитан третьего ранга. Это с той самой санитаркой, которая только что была, - ответил Сторожев, с тревогой глядя на Смоленского. Каждая минута была на учете, и все-таки боцман - первый раз в жизни - готов был заспорить с командиром, если бы тот приказал сниматься.

- Задержаться и взять на борт, - приказал Смоленский. - Корчига, обратился он к сигнальщику, - осмотрите берег.

Когда врач, санитарка и последние раненые поднялись на палубу, "Буревестник" развернулся и, набирая ход, вышел на середину бухты.

Не было на верхней палубе никого, кто не смотрел бы в эти минуты на удаляющийся, охваченный заревом Севастополь. Матросы и офицеры, в парадной форме и не успевшие переодеться, стояли по команде "смирно" там, где застал их момент отхода. Никто не ушел с палубы, пока не погас над морем багровый венец.

Так смотрят на родной дом, охваченный пламенем, откуда нужно уйти, потому что таков приказ Родины, потому что в другом месте нужно вести бой. Но после победы люди вернутся в родные места, и земля эта, отвоеванная в кровопролитных боях, станет им еще дороже.

Александр Жаров

Заветный камень

Холодные волны вздымает лавиной

Широкое Черное море.

Последний моряк Севастополь покинул,

Уходит он, с волнами споря...

И грозный соленый бушующий вал

О шлюпку волну за волной разбивал.

В туманной дали

Не видно земли.

Ушли далеко корабли.

Друзья-моряки подобрали героя.

Кипела вода штормовая...

Он камень сжимал посиневшей рукою

И тихо оказал, умирая:

"Когда покидал я родимый утес,

С собою кусочек гранита унес

Затем, чтоб вдали

От крымской земли

О ней мы забыть не могли.

Кто камень возьмет, тот пускай поклянется,

Что с честью нести его будет.

Он первым в любимую бухту вернется

И клятвы своей не забудет.

Тот камень заветный и ночью и днем

Матросское сердце сжигает огнем...

Пусть свято хранит

Мой камень-гранит

Он русскою кровью омыт".

Сквозь бури и штормы прошел этот камень,

И стал он на место достойно...

Знакомая чайка взмахнула крылами,

И сердце забилось спокойно.

Взошел на утес черноморский матрос,

Кто Родине новую славу принес.

И в мирной дали

Идут корабли

Под солнцем родимой земли.

Л. Лагин

Три черноморца

Три краснофлотца лежали на вершине невысокого холма: Степан Вернивечер с "Червоной Украины", долговязый и молчаливый Никифор Аклеев с "Быстрого" и Василий Кутовой, которого все в батальоне считали пожилым человеком, потому что ему уже минуло тридцать два года. Он пришел в бригаду не с корабля" а из запаса, и с его ладоней еще до сих пор не совсем отмылась угольная пыль. До войны он был шахтером.

Над холмом безмятежно голубело июльское небо. В нескольких метрах позади плескались о крутой берег теплые волны негромкого прибоя.

Впереди, за крохотной сопочкой, залегла смерть, близкая и неминуемая. Краснофлотцы знали это, и у них сейчас было только одно желание: прежде чем умереть самим, отправить на тот свет как можно больше фашистов.

По совести говоря, у них было еще одно желание: попить. В последний раз они выпили немного воды в пять часов утра, а теперь уже день клонился к закату. Ну что ж, нет так нет. Придется умирать не напившись.

В нескольких километрах к северо-востоку дымились развалины Севастополя, и краснофлотцы старались в ту сторону не смотреть. Там уже были гитлеровцы. И, кроме того, они были здесь, за сопочкой. Они залегли за ней и не очень торопились: краснофлотцам деваться было некуда.

Но вот один из фашистов не утерпел и осторожно высунул из-за склона сопки свою длинную физиономию в запыленной каске. Аклеев нажал спусковой крючок автомата, но выстрела не последовало.

Так и есть, кончился диск. Последний диск.