После смерти матери я заезжала к Сиду один раз. В одиннадцать утра он был еще в халате, и я хотела зайти потом, но он зазвал меня в квартиру. За кухонным столом сидела та самая женщина, которая одалживала кофейник; она ела датское печенье и листала рекламные проспекты. Мама как в воду глядела. Аниту она проворонила, но потом старалась быть начеку.

Она говорила, что Сид будет востребован, и не возражала. «Некоторые люди не умеют жить одни, – вот как она выразилась. – Они не такие сильные, как мы». Я никогда не считала свою способность жить в одиночестве силой. Это была скорее вынужденная необходимость. Моя мать не хотела признаваться, что после развода у нее был нервный срыв, только медленный, растянутый во времени. Несколько раз я предлагала ей обратиться к психотерапевту, но она отвечала, что насмотрелась психотерапевтов и психиатров, и этого ей хватит до самой смерти. Она решила жить необследованной и не изменила своего решения до конца.

Сид вручил мне поношенную сумку; там лежала папка, в которой я когда-то нашла свой школьный табель. В другой сумке, покрытой тонким слоем пыли, обнаружилась розовая неоновая вывеска пекарни Олли «Тесто». Я взяла и ее. Когда я уходила, Сид спросил, не заберу ли я мамин «Ниссан». Я отказалась; тогда он спросил, не знаю ли я кого-нибудь, кому могла бы пригодиться эта машина.

<p>17</p>

Камера видеонаблюдения зафиксировала этот момент, но изображение было недостаточно четким, чтобы человека можно было опознать: какой-то мужчина пристает к нашему швейцару, толкает его и убегает. Мне показалось, что это Джош. Через несколько месяцев после смерти моей матери мы с ним снова начали общаться. Мне было одиноко, и он приходил с коробкой кексиков; мы подолгу смотрели старые серии «Молодоженов». Мы сходили в галерею Клойстерс в верхнем Манхэттене, и Джош показал мне стеновые гобелены под названием «Охота на единорога». На последнем гобелене единорог пребывал в неволе за деревянным забором. Бросалось в глаза то, что ограда была слишком низкой, чтобы удержать это существо, но оно оставалось в плену, скованное своим мифическим недугом. Выйдя в сад, оформленный в средневековом стиле, мы долго сидели, глядя на Гудзон и Палисейдс[25], и молчали. Нас можно было принять за долго проживших вместе супругов, у которых закончились темы для разговора.

Иногда Джош вел себя странно. Однажды вечером он зашел, мы заказали китайскую еду с доставкой, но он ушел до того, как ее принесли. В другой раз он попросил взаймы сто долларов, а когда я ответила, что у меня нет наличных, попросил снять деньги в банкомате. Схватив пачку двадцаток, Джош тут же убежал, обещав позвонить. Потом он появился у меня на работе, надеясь заинтересовать меня издательской идеей. Он нашел подержанный экземпляр «Сиддхартхи» Гессе, принадлежавший поэту-битнику Аллену Гинзбергу. На страницах осталось множество рисунков Гинзберга, каких-то каракулей и стихотворных строк. Джош хотел опубликовать их в таком виде и попросил помочь. Я не выразила особого энтузиазма, и он тут же сказал: «Ладно, забудь, найду кого-нибудь еще».

Отцу Джоша исполнялось шестьдесят лет, и мать хотела устроить по этому случаю вечеринку-сюрприз. Джош попросил меня взять для него машину напрокат. Я вызвалась сама сесть за руль и поехать с ним на праздник, но Джош сказал, что должен поехать один.

– Есть еще одно незаконченное дело, – объяснил он.

Мне совсем не хотелось, чтобы он ездил с просроченными водительскими правами на машине, арендованной на мое имя, но я уступила его мольбам. Джош вернул машину вовремя, и я уже решила, что опасения были напрасными, но через неделю получила письмо из Транспортного управления Нью-Джерси, в котором сообщалось, что машина проехала пункт сбора возле Атлантик-Сити без оплаты.

Я позвонила Джошу и потребовала объяснений. Да, он ездил в казино и даже не пытался этого отрицать.

– Ты не был на юбилее отца?

– Вот такое я дерьмо.

– Джош…

– Я не могу смотреть ему в глаза.

– Ты издеваешься надо мной?

– Ну, ты же его видела… – протянул он, как будто это все объясняло.

Я решила больше не одалживать ему денег и не пускать к себе ночевать.

– Извини, не могу, – ответила я на его очередную просьбу.

– Как поживает мое солнышко? – Каждое утро мужчина в кофе-фургончике возле моей работы встречал меня широкой улыбкой, с каким бы мрачным видом я ни подходила. – Молоко и один сахар, все верно?

Мне вдруг пришло в голову, что в центре Нью-Йорка есть ровно один человек, который знает, какой кофе я люблю. Чудесно это или трогательно? Я не понимала, как отнестись к этому факту. В одном женском журнале я прочла, что если вас каждый день кто-нибудь приветствует, это укрепляет иммунную систему. А продавец кофе считается?

Я уже направилась на работу, когда из-за фургончика вышел Джош. Он был в грязном плаще, бейсболка надвинута на лицо.

– Джош, какого черта!

– Мне нужны деньги.

– Какого черта ты бродишь вокруг моего дома?

– Прости меня, прости…

– Не смей приходить в мой дом в таком виде. Я там живу.

– Мне правда жаль.

– На что ты подсел?