Читаем Сестры Шред полностью

Несколько недель мы встречались в кампусе, покупали хот-доги или сэндвичи и бродили по Морнингсайд-Хайтс и Гарлему. На углу Ленокс-авеню и 142-й улицы Джош показал мне, где раньше находился клуб «Коттон». Он знал все о расовой дискриминации и о выступавших в клубе чернокожих музыкантах – группе Дюка Эллингтона, Луи Армстронге и Каунте Бейси. Мы прогуливались по Страйверс-роу, где жили многие художники и лидеры «гарлемского ренессанса». Джош читал Лэнгстона Хьюза и У. Э. Б. Дюбуа. Я никогда о них не слышала. Подобрав на улице книгу о Гюставе Эйфеле, он принялся с азартом рассказывать о фигурных деталях из кованого железа на зданиях и мостах по всему городу. Я плелась рядом, с удовольствием внимая его монологам о дизайне и красоте. Он называл себя автодидактом[15]. Мне пришлось искать это слово в словаре.

Двигался Джош всегда как-то напряженно, наклоняясь вперед при ходьбе, словно в предвкушении чего-то захватывающего. Он показал мне ту сторону Нью-Йорка, о которой я и не подозревала: выкрашенную в розовый цвет кондитерскую, театры самодеятельности и цветочный квартал на рассвете, где выгружали похожие на гробы длинные деревянные ящики, из которых тянулись белые лилии и длинные гладкие ветви вербы. Джош был большим мастером находить выброшенную мебель, укромные уголки с граффити в стиле Баския, итальянские кафе, где жарили кофе в зернах и пекли печенье с кедровыми орешками. Как и Олли, он любил Армию спасения и благотворительную организацию «Гудвилл». Он мог появиться в синей моряцкой рубашке с нагрудником, куртке Неру и итальянской фетровой шляпе «борсалино». Все лето Джош носил кожаную куртку и фиолетовые кеды без носков. У него густо росла борода, и ему частенько приходилось бриться дважды в день. Он хвастался этим как признаком мужественности.

Джош дружил с группой бездомных, собиравшихся в дальнем конце публичной библиотеки, в отделе философской литературы; охранники их не трогали. Он называл их сборища Сократическим клубом и утверждал, что настоящие интеллектуалы – это они, а не изнеженные придурки, которые строят из себя профессоров Колумбийского университета. Я и восхищалась его свободой от предрассудков, и боялась, что он романтизирует кучку проблемных, сломленных людей.

Потом Джош начал у меня ночевать, уверяя, что это временно. Моя крошечная квартирка находилась в красивом кирпичном доме на Риверсайд-драйв; высокие ступени вели к величественной двери из красного дерева с рифленым стеклом под старину. На отполированной до блеска латунной табличке рядом с кнопками были выбиты фамилии жильцов. У моей кнопки было написано «Шрек» – ошибка, которую я так и не удосужилась попросить исправить. Некогда просторные комнаты здания были поделены на крошечные студии. Чтобы сэкономить пространство, я купила односпальную кровать. Она называлась «монашеской», и я вполне осознала точность этого названия лишь тогда, когда мою келью впервые посетил официальный представитель мужского пола – Джош.

– Это здесь ты спишь? – только и произнес он.

Да, Сестра Эми здесь спит. Моей единственной роскошью была зеленая бархатная кушетка с кленовыми ножками, которую я нашла на блошином рынке. Все остальное – простенькая стандартная мебель, включая корзину для белья из ротанга, в которой одежда все время застревала. Окно было забрано массивной черной решеткой, а рама держалась в открытом положении, только если я подпирала ее стопкой учебников. На кухне имелся мини-холодильник и плита с одной действующей конфоркой. Большую часть зимы я питалась супом и консервами – Олли называла этот рацион «бомжественным». Я терпеть не могла ходить по ресторанам в одиночку.

Трудно сказать, когда Джош полностью перебрался ко мне, но квартира быстро заполнилась книгами по искусству и актерскому мастерству, картинами народного творчества, массивными ресторанными кружками и тарелками из заведения, где он немного поработал помощником официанта. После похода на выставку Ван Гога в Метрополитен он покрасил стену на кухне в лазурный цвет и поставил возле нее кувшин с подсолнухами. Он нашел на свалке подиум для аукциониста, отделал его искусственным мрамором и превратил в подставку для словарей. Спал он на кушетке и каждое утро демонстративно аккуратно складывал простыню и одеяло.

Я советовала Джошу записаться на курсы актерского мастерства. Он прослышал об экспериментальной школе, которой руководил человек по имени Артур Инглиш, самопровозглашенный авторитет и борец с авторитетами. Артур считал, что для того, чтобы достичь аутентичности, нужно подавить свое эго, и давал ученикам всякие упражнения, типа катания по полу, первобытных криков и раздевания догола. Мне все это показалось сомнительным, но Джош уверял, что Артур учит дельным вещам, а его занятия действительно преображают. «Тут вся штука в том, чтобы по-настоящему обнажить себя, – объяснял он, – а не просто раздеться догола».

На мой день рождения Джош повел меня посмотреть на шоу кружащихся дервишей. Я хотела заплатить за билеты, но он отказался.

– Это за мой счет, Шред. Я твой должник!