Я развернула подарок. Это оказался брелок – золотая звезда с выгравированной надписью: «Ты звезда!»

Выписка Олли совпала с окончанием моего учебного года. Мама считала, что мне нужно быть в этот день в школе, но выход Олли на свободу был таким большим событием, что я не хотела его пропустить. Она пробыла в Этом Учреждении без малого два года. Я почти перестала туда ездить, причины всякий раз были уважительными – домашние задания, дополнительные занятия, кружки и секции. Олли в конце концов вернули право звонить по телефону, но мы уже не разговаривали каждый вечер, как раньше. А когда разговаривали, Олли была другой. Ее рассказы перестали быть интересными; иногда она даже извинялась, что ей не о чем говорить, и заканчивала беседу раньше отведенного времени. Ощущение складывалось такое, что у нее в организме кончилось горючее.

Родители сказали, что Олли наконец-то стала соблюдать график приема лекарств, составленный доктором Саймоном. Каждый вечер она принимала прописанный коктейль: антидепрессант, антипсихотик и стабилизатор настроения. Мать, которая раньше была непримиримой противницей лекарств, теперь соглашалась, что это правильно. Олли стала более управляемой, более покладистой. Ей назначили нового лечащего врача – эта женщина, по словам Олли, реально ей помогала. По вечерам она играла в карты или настольные игры с другими пациентами, а по воскресеньям расставляла книги в больничной библиотеке. Постепенно она вернула себе все права пациентки и начала готовиться к экзаменам.

В качестве последнего требования перед выпиской пациенты должны были выступить с «декларацией» перед персоналом, пациентами и семьями. Мы с родителями сели в машину и в последний раз поехали в Это Учреждение. Большинство сотрудников были мне знакомы, но среди пациентов оказалось много новеньких. Все собрались в Общественной Комнате послушать речь Олли.

– Должна поблагодарить доктора Саймона и весь персонал. Знаю, я была не самым легким пациентом. – Тут все немного посмеялись. – Я еще не встречала правила, которое мне не хотелось бы нарушить, а в этом учреждении их много. – Опять общий смех. – Теперь я понимаю, что существуют более удачные способы самовыражения.

Олли поблагодарила других пациентов, назвав каждого по имени и сказав о нем что-то трогательное или забавное. Она особо отметила свою любимую медсестру Шивон за ее «добрую ирландскую мудрость». Та подмигнула ей так, словно у них был общий интимный секрет. Олли по-солдатски отдала честь санитару Джимми, который «всегда был под рукой со своей зажигалкой».

– Все правильно, малышка, – отозвался Джимми, поднял зажигалку и щелкнул ей, как на рок-концерте.

Она даже оставила свою розовую куртку «Адидас» Кейси – той девушке, которой она подпортила тапочки, – единственной пациентке, которая пробыла в лечебнице дольше, чем Олли.

Отсутствовал только доктор Люси, который устроился на работу на Среднем Западе. Он хотел попрощаться перед уходом, но Олли отказалась выходить из палаты. Напоследок Олли обратилась к нам. Она поблагодарила папу за то, что он всегда был рядом, маму за то, что она терпела ее характер и приносила чистую одежду, зубную нить и чипсы. (Еще смешки и щелчки пальцами.) Потом она подошла ко мне и заключила меня в крепкие объятья, чем вызвала множество щелчков пальцами. Олли поклонилась. Тут я подумала: «Наверное, все присутствующие прекрасно понимают, что это хорошо отрепетированный спектакль».

<p>6</p>

Мои родители пришли к соглашению: никаких отчаянных звонков, никаких поисков. Олли уехала из дома на своей машине, захватив кое-что из одежды (в числе прочего новые кроссовки «Найк» с красной фирменной эмблемой, которые папа купил ей в подарок по случаю возвращения домой, как будто она все еще занималась бегом). Плюс наличные из папиного кошелька и маминой сумочки и мою заначку серебряных долларов.

Впоследствии она оправдывалась тем, что это была просто компенсация за то время, которое у нее украли, упрятав в Это Учреждение. Олли так никогда и не простила этого родителям. На вопрос, получила ли она что-нибудь от пребывания там, она ответила: «Ни хрена». Пробыв дома два месяца, она плюнула на лекарства и уехала, не попрощавшись. А родители считали, что это они потратили два года жизни, мотаясь в больницу и обратно, выручая ее из беды, пытаясь ей помочь. Им это надоело.

– Вот, значит, как, – подытожила я. – Она уехала, и нам все равно.

– Не совсем так, Эйкорн, – возразил папа.

Я в ужасе представляла себе, как неприкаянная Оливия бесцельно бродит по улицам города, выкрикивая непристойности, или как ее хватают в баре и душат в переулке.

– А как тогда?

– Ей в следующем году исполнится двадцать один год, – сказал отец.

– Это ее выбор, быть частью нашей семьи или нет, – добавила мама.