Читаем Сестры Шанель полностью

– Странно, правда? – проговорила она, наклоняясь ближе к холсту, прищуриваясь. – Это что, нос плывет?

Как раз в этот момент к нам присоединились Бой и Элджи, который хмуро уставился на эту картину.

– Боже милостивый, что это? Похоже, ребенок взял в руки ножницы и клей. Подобное не может считаться искусством.

Что-то в его реакции заставило нас с Габриэль рассмеяться. Я была рада услышать, что он смеется вместе с нами.

– Это новая школа французских художников, – сказал Бой. – Я читал о них. Как видите, они экспериментируют с формой. Демонстрируют несколько точек зрения одновременно.

– Мне это нравится, – неожиданно сказала Габриэль, которая впитывала все, что говорил Бой. – Мир слишком долго придерживался единственной точки зрения, вам не кажется? Пора принимать во внимание мнение других.

– Ты имеешь в виду свое? – спросил Бой.

Она улыбнулась:

– Конечно. А почему бы и нет?

– Не могу не согласиться, – засмеялся Бой в ответ.

– Видишь? – Она кокетливо наклонила голову. – Ты хорошо меня учишь.

– Полагаю, вы сочтете меня занудой, – возразил Элджи, – но я предпочитаю хороший натюрморт. – Он посмотрел на меня. – А вы как думаете? Надеюсь, вы согласны? Цветы или фрукты, а лучше и то и другое. Возможно, даже с парочкой фазанов.

Мне понравилось, что он спросил мое мнение. Что назвал себя занудой. Друзья Боя обычно не отличались самокритичностью. К тому же я была согласна с Элджи. В мире и так много уродства. И непонятно, что не устраивает в прекрасном изображении вазы с фруктами, букета цветов или яркой птицы? Однако в компании Боя я все еще чувствовала себя неуверенно. И мне очень хотелось казаться светской дамой, поэтому вслух я сказала:

– Есть художник по имени Пикассо. Я слышала, он пишет великие вещи.

– Пикассо? – переспросил Элджи. – Итальянец? Значит, должен рисовать религиозные сцены. Я не слышал о нем.

Бой взглянул на меня, удивленный тем, что я осведомлена о событиях в мире искусства.

– Он испанец, – поправил он. – Выставляется только в галерее Канвейлера[62]. И это определенно не религиозные сцены.

Позже за ужином Элджи поразил меня, спросив, интересуюсь ли я искусством. Вместо того чтобы, подобно остальным, говорить о себе, он пытался узнать меня.

– Я предпочитаю картины с цветами, – призналась я, чувствуя себя тем вечером немного свободнее. Возможно, меня согрел лишний бокал вина. Или дело было в искусстве, все перемешалось. – И прекрасные сцены с танцорами, купальщицами или классическими фигурами вокруг фонтанов. Мне нравится искусство, которое красиво. Наверное, я тоже зануда.

– Не соглашусь. Я думаю, что очень важно окружать себя прекрасными вещами. Особенно теми, что тебе нравятся. – Его голубые глаза не отрывались от меня. Его застенчивость была очаровательна. На мгновение мне показалось, что я способна почувствовать к нему не просто симпатию. Однако он заговорил снова, и я быстро опомнилась. – Знаете, у меня в квартире на Рю-де-Ренн есть очень красивые натюрморты. Как вы думаете… может быть, вам будет интересно… взглянуть на них… когда-нибудь?

В течение следующих двух недель мы с Габриэль продолжили наши вылазки. Элджи все еще мелькал на сцене, сопровождая меня на ужин или в театр. Мы даже ходили к Канвейлеру посмотреть Пикассо, которого он не одобрял. Из всех друзей Боя он был самым настойчивым, и я боялась, что привыкну к нему. Приятно было иметь спутника. А он тем временем несколько неуклюже давал понять, что предложение «посмотреть натюрморты» в его квартире остается в силе.

– Ты невыносимо упрямая! – пыталась вразумить меня Габриэль. – Чего ты ждешь? Почему бы тебе просто не позволить кому-нибудь позаботиться о тебе? Элджи, например.

– Ты же знаешь, я не хочу, чтобы обо мне просто «заботились», – отвечала я. – Я хочу большего.

Обычно она посмеивалась надо мной, уверяла, что нужно отказаться от мыслей о замужестве, напоминала, что бедные девушки не выходят за богатых мужчин, что наша судьба – быть дамами полусвета или умереть в бедности, всю жизнь работая в мастерской.

Но в последнее время она перестала так говорить.

Возможно, это было связано с Боем, их отношения становились все ближе. Интересно, что она думала теперь о замужестве?

СОРОК СЕМЬ

Однажды холодным декабрьским днем, побегав по делам, я вошла в Chanel Modes и услышала грубые мужские голоса, ощутила отчетливый запах мыла для седла. Трое мужчин в костюмах для верховой езды, расхаживающих туда-сюда, рассматривали шляпы.

Этьен. Леон.

И Лучо.

Прошло три года с тех пор, как я видела его в Руайо, а мое сердце при встрече с ним все еще трепетало, парило и снова трепетало. Что-то в его взгляде дало мне почувствовать, что он тоже рад меня видеть.

Они приветствовали меня, как обычно, поцеловав в щеку.

– Антониета. – Губы Лучо коснулись моей кожи, и у меня подогнулись колени.

Этьен между тем игриво продолжал убеждать Габриэль, а теперь и меня поужинать с ними чуть позже этим вечером.