– Ёшкин кот! Мой парень тебя намного старше, а взрослости у него меньше, чем у моего младшего братишки! А почему ты пошел в полицию?

– Это долгая история…

– Расскажи.

– Я так понимаю, вы торопитесь и должны бежать на лекцию…

– Я передумала.

Сервас снова покачал головой, на этот раз отрицательно.

– Сожалею, но это действительно очень долгая история.

Она внимательно взглянула на него и тряхнула головой.

– О’кей, как-нибудь в другой раз…

– Благодарю вас, – сказал он, и Карен поднялась с места.

Задержавшись возле столика, она положила легкую руку ему на плечо.

– Я живу в семнадцатой комнате. Если тебе понадобится еще какая-нибудь информация, я имею в виду…

Он проводил ее глазами, пока девушка шла к выходу, плавно повиливая очаровательной попкой, почти идеально обтянутой джинсами. У самой двери она обернулась и послала ему неотразимую улыбку.

– Всегда готова помочь полиции! – крикнула с порога.

И быстро исчезла.

Глава 14, в которой Сервас идет в кино

«Эскироль», храм седьмого искусства, чуть более просторный и чуть менее грязный, чем обычный порнокинотеатр, зажатый между книжным магазином и входом в жилой дом, предлагал точную программу. В этот последний день мая в афише значились «Молчание» Бергмана, «Жертвоприношение» Андрея Тарковского и «Урок фортепиано» Джейн Кемпион. Настоящий мед для пчелок – любительниц кинематографии.

Пробираясь между студентами, стоящими у входа, Сервас поднял голову и увидел, что «Молчание» начинается через пять минут. Он помнил, какой настоящий эстетический шок испытал, когда впервые смотрел этот фильм. Две сестры, Анна и Эстер, и маленький мальчик Йохан, сын Анны, останавливаются в большом мрачном отеле неизвестного города в чужой стране, которая еще к тому же и находится в состоянии войны. Эстер – разочарованная и измученная болезнью интеллектуалка, Анна – красивая и вызывающе чувственная женщина. Обе сестры были вынуждены остановиться в этом отеле из-за того, что Эстер стало хуже. Она больна и вряд ли когда-нибудь поправится. Йохан знакомится со старым метрдотелем и труппой лилипутов; он сосуществует с миром взрослых, ничего в нем не понимая. Сестры враждуют, ненавидят и презирают друг друга и совершенно не способны друг с другом общаться. По улицам, освещенным тусклым светом, идут танки. Сервас хорошо помнил мир, описанный в «Молчании»: мир одиночества и смерти, в котором невозможно общаться друг с другом, мир безысходного отчаяния.

«Последним средством зачастую становится общение, – думал он, – общение с Богом, с отцом, с женой или с дружком, с начальником или тем типом, которого вы только что выслушали и который придушил-таки свою подружку, но вопит, что невиновен».

Мартен оглядел студентов, толпящихся вокруг, и вдруг почувствовал себя на своей территории: он ведь был одним из них, принадлежал к одной из этих фаланг, толкущихся в темных залах, жадных до новых знакомств и сильных эмоций. Они клялись не иначе как именами Трюффо, Бергмана, Пазолини, Антониони, Вуди Аллена, Копполы и Чимино. Они с наслаждением опускались в тесные кресла, обитые грязным бархатом, и толкали друг друга локтями, когда вертолеты Роберта Дюваля снижались над вьетнамской деревней под музыку «Полета валькирий»[10], или когда Роберт де Ниро появлялся в преображенном виде в «Таксисте».

Мартен предъявил удостоверение билетерше и спросил, на месте ли Люк Роллен. Она бросила на него опасливый взгляд и указала на маленькую дверь.

– Он в проекционной, но фильм вот-вот начнется.

Сервас открыл створку двери и очутился перед лесенкой, такой же узкой и крутой, как трап на верхнюю полку в железнодорожном купе. Он вскарабкался по ней и протиснулся в крошечную комнатушку, почти целиком занятую круглыми коробками с бобинами и огромным проекционным аппаратом. Прямо в дыру в потолке уходила вентиляционная труба. В воздухе стоял запах перегревшегося аппарата. В полумраке комнаты обозначался темный силуэт, словно зверь, засевший в логове. На Мартена уставились два испуганных покрасневших глаза. Поработаешь с тридцатипятимиллиметровой пленкой, настраивая объектив, да еще если изображение прыгает, – хочешь не хочешь, а испортишь глаза.

– Люк Роллен? – тихо спросил Мартен.

Два глаза моргнули.

– Я из полиции, я хотел бы поговорить с вами об Амбре…

Зверь в логове чуть шевельнулся. В голосе, который ответил, слышалась тревога.

– Я не могу… сеанс начинается…

Сервас плюхнулся на какой-то ящик.

– А вы начинайте, – пробормотал он. – Я подожду.

Сквозь маленькое окошко, выходящее в зал, слышалось, как кто-то прокашлялся, прочищая горло, потом раздалось еще покашливание, два-три коротких смешка, а потом наступила благоговейная тишина, как в крипте, куда молодежь явилась в поисках просветления, чтобы пасть ниц перед великими служителями седьмого искусства. Мартен наблюдал, как работает киномеханик и как пляшут пылинки в луче света от проектора. А внизу, на экране, Йохан, маленький мальчик, произносил первую фразу фильма: «А что это означает?»

Люк Роллен пробрался к нему, согнувшись, как спелеолог в пещере.