Читаем Сестры полностью

Зачем всё это? Зачем жизнь без него, без души, без радости? Так уже было. Вообще терялся всякий смысл существования. Разве до Антона не было пустоты? Была неудовлетворенность и у Сергея и у нее, и оба старались казаться благополучными, как будто у них всё в порядке. Разве это не ложь? Но она ждала, всё время ждала чего-то, надеялась, и оно пришло: счастье любви! Нет! Это рок судьбы, она благодарна провидению, что оно послало ей это чудо! Сколько людей, прожив жизнь, так и не познали этого горения чувств. Нет, всё правильно. Она не имеет права оттолкнуть Антона, это дань ханжеству, это еще более отвратительная ложь. Сергей, конечно, всё знает, значит, нет необходимости объясняться. Не надо казаться себе хорошей: вот она, какая честная, говорит правду. Она чистая, потому что любит, а правда твоя никому не тайна.

Прав Антон: ничего не надо менять. Это и есть победа добра над злом! Сколько бы горя принес развод Сергею, детям! Ты не имеешь на это права! Пусть тебе трудно, неси эту тяжесть ради их спокойствия. Счастье и горе всегда рядом, к сожалению, закон жизни. Полное и дозволенное быстро приедается, всё равно что переесть сладкого. Прочное счастье только тогда, когда ты получаешь его в борьбе с трудностями, побеждая, отстаивая, когда всё время боишься уронить, потерять навсегда. Конечно, жаль, что встретились поздно, и хорошо, что не прошли мимо. Кто знает, что лучше? «Еще неизвестно, как бы жили Ромео и Джульетта, если бы поженились!» – вспомнила она чью-то шутку. А, может быть, есть вечная нежность, которая сохраняется до самой смерти? Ей казалось, что она именно так любит. Прав Антон: не надо ковырять в ране, больно и не приносит пользы. Рационализм? Ну и что? Разумный рационализм полезнее, чем вредные стихии эмоций. Опять противоречие. Рациональнее быть верной женой. Полезно? А как же «половодье чувств»? Стихия эмоций? Прекрасная стихия! И весь рационализм к черту! «Но так чаще у женщин, а у мужчин побеждает разум, – с сожалением подумала Валя. – А любовь к Сергею была? Была, юная, чистая, и, может быть, осталась бы, если б он принял ее. Холод, равнодушие погасили ее». Вспомнился Экзюпери: «Светильники надо беречь – порыв ветра может их погасить». Разве сейчас только ложь в отношениях с Сергеем? Нет, неправда, он родной человек, дорог ей, и потерять его, дом, куда она привыкла приходить и с радостью, и с горем, потерять основу своей жизни – тоже не просто. Если бы Сергей захотел и категорически потребовал выбора: дом или Антон!? Она, наверное, выбрала первое и зачахла бы с горя. И опять она почувствовала неуверенность: так ли поступила? Потому что порой ей казалось: уйди Антон из семьи, она пошла бы за ним. Выла от горя, оставляя детей, но поползла бы за ним, как обреченно идет на гибель и кричит жертва удава. Антон тоже не может уйти от детей, она его понимает. И к жене он привязан, уважает ее, наконец, привычка не последнее дело. Трудно сказать, выстоит ли его чувство перед основательными отношениями, – с грустью думала Валя, – все-таки как хочется быть вдвоем! Но невозможно, так как они не вдвоем, их много, и у каждого своя, и общая жизнь. Всё взаимно связано, всё переплетается тысячами крепких нитей, порвать которые не хватит сил ни у кого. Всё очень сложно и трудно. Пройдут годы, ничего нет вечного, – с надеждой успокаивала себя Валя, – всё как-то переменится. Всё течет, всё изменяется – закон диалектики. И, может быть, она тогда с благодарностью вспомнит это время и пожалеет, что оно прошло. Где-то в глубине души она понимала, что старается оправдать себя. И тоскливо теснило грудь от невозможности сделать это до конца. Виновность оставалась.

Пришла домой. Гулко в пустых комнатах. Детей нет. Машинально посмотрела в холодильник, набитый кастрюлями, пакетами. «Готовить не надо, – промелькнуло в голове, – надо подобрать то, что накопилось». Как заранее заведенный механизм, сработали привычные заботы.

Сердце изнывало от нетерпения увидеть скорее Антона. Не выдержала, позвонила и с отчаянием сказала:

– Не могу больше, так сильно хочу тебя видеть!

– У нас через час партком, затянется надолго. Давай, подъезжай к заводу: тридцать минут тебе на дорогу, тридцать останется в нашем распоряжении.

Валя ехала в троллейбусе. Окна изрисовал мороз сказочными серебристыми папоротниками, пол в ледяных кочках, скользкий. На остановках морозный пар врывался густым клубящимся облаком. Люди входили с пушистыми от куржака ресницами, поделенными прядками волос. Антон стоял на углу, недалеко от остановки, переступая в ботиночках с ноги на ногу от холода.

– Ты давно ждешь?

– Нет, только что вышел. Хорошо, что ты позвонила, я тоже истосковался, – говорил он, хмуря брови. Снял у Вали варежку, сунул холодную руку в карман, согревая ее теплой ладонью. – Пойдем сюда!

Они вошли в какой-то молодой неосвещенный парк, шли по нехоженому плотному снегу. Антон остановился и привлек Валю к себе. С жадностью она пила ласку его губ, словно путник утолял жажду в палящей пустыне. Пила и не могла напиться.