– А ты думаешь, ему докладывали об этих тысячах? Убеждена, что нет! Скрывали как могли! И все-таки, в конце концов, как-то дошло до него, что творилось в стране. Именно он заподозрил неладное, остановил репрессии, многих вернули и реабилитировали! И Ежов куда-то делся!

– Раньше надо было разобраться, мертвых не вернешь, – сердито буркнул Сергей. – И как ты можешь утверждать, что он остановил, не зная толком ничего? Всё это твои измышления!

– Было же постановление ЦК партии, осуждающее и этот страшный перегиб. Именно ЦК партии клеймило перестраховщиков!

– И все-таки это был культ личности, вредный культ!

– А сейчас культ меньше? Если культ вредный, если его осудили, то не повторяйте ошибок, не создавайте новый культ! Хрущев разоблачил Сталина, а что же он себя не разоблачает? Как равноправного соучастника репрессий? У него на Украине то же самое творилось, те же репрессии, ничем не меньше и не лучше! А Сталина ругают враги советской власти: бывшие дворянчики, тоскующие о своих поместьях, бывшие кулаки и другая нечисть. Вот сейчас они сняли доброжелательные маски, брызжут бешеной слюной, обрадовались: Сталина ругать можно! А ненавидят Советскую власть! Думаешь, сейчас нет врагов? Есть! Шипят индюками, вызывают у молодежи сомнения, недовольство, раздувают национализм! «Разделяй и властвуй!» – вот их девиз! Революция не кончилась, борьба продолжается! Будет лихо – и опять вылезут из своих щелей всякие подонки! А Сталина большинство уважает, даже те, кто пострадал невинно в тридцать седьмом году. Уважают за то, что он всю жизнь отдал укреплению Советского государства! Этого у него не отнять!

Валя доказывала невиновность Сталина не только мужу, но и самой себе. Казалось, всё говорила правильно, а на душе оставалось сомнение. Душа не прощала гибели невиновных людей, не прощала беззакония. Старалась оправдать, но чувствовала, что не может этого сделать. От этой раздвоенности на сердце была маята. Репрессии тридцать седьмого года не оставляли в покое.

– Ты многого не знаешь, а рассуждаешь! – горячился Сергей.

– Ты знаешь? Расскажи, объясни, чтоб я поняла.

– Я не могу тебе рассказать – письмо ЦК закрытое.

– Вы чья партия? Народа? Так что вы таите от него? Какие такие секреты? А? – с досадой махнула она рукой. – Нечего вам рассказать, прикрываетесь многозначительной таинственностью. Если затеяли кампанию против Сталина, так раскройте, в чем он виноват, чтоб народ понял вас!

– Самое неприятное, что ты на детей вредно влияешь, – кричал Сергей.

– А ты переубеди их, докажи, что я не права, меня переубеди!

– Дьявол тебя переубедит! Втемяшится бабе какая блажь, колом ее не выбьешь! – злился Сергей.

Под конец они совсем рассорились, а Сергей стал снимать портрет Сталина со стены.

– Не дам! – заплакала Валя. Взяла портрет и понесла в свою комнату, где она спала с Катей.

Неожиданно пришел Антон Федорович.

– Смотри, что делает! – обратился возмущенный Сергей к нему. Валя приколачивала гвоздь над своей кроватью. Антон, спокойно улыбаясь, сказал:

– Напрасно, Валентина Михайловна, ему не место в вашей спальне. Или в знак протеста вешайте в гостиной, где висел, или не вешайте вовсе.

Валя стояла, обняв портрет обеими руками, прижимая его к груди, плакала.

– Бунтарь-одиночка, – не мог успокоиться Сергей, проходя с Антоном Федоровичем в гостиную.

– Я не одиночка, – возразила Валя, – если сделать опрос населения, то больше половины выскажутся за Сталина!

– Хорошо, – обернулся Сергей, – вот нас трое, мы с Антоном против Сталина.

– С чего ты взял, что я против? Я с Валентиной Михайловной. У меня портрета Сталина не было, я повесил.

– Вам закрытое письмо читали?

– Читали. Ну и что? Я против культа вообще, но я против мордования Сталина. Ничего, кроме вреда, это не принесет! И у меня впечатление, что Хрущевым движет не польза дела, а личная ненависть к Сталину. Я считаю, культ надо было осудить и оставить всё на своих местах.

Глаза Вали высохли от слез. Они искрились торжеством и радостью. Этот случай еще больше отдалил Валю от Сергея. Теплом и благодарностью наполнилось сердце Вали к Антону.

Глава 37

Валя шла из школы с родительского собрания, подавленная и расстроенная. «Когда же я упустила сына? Успокоилась, что он с желанием учится. Закрутилась: работа, домашние дела, а тут еще сердечная маята. Проглядела сына, горе какое! Сколько я не заглядывала в дневник? Даже и не помню. А у него по шести предметам двойки! Перестал посещать школу, связался с какой-то компанией». Тетюцкий сегодня с такой злобой кричал:

– Гнать надо Воробьева из школы! Он плохо влияет на моего сына!

– Трудно сказать, кто на кого влияет. Зачинщиком шалостей чаще бывает Тетюцкий, только он похитрее, – говорила классный руководитель. – Все они видны мне как на ладони. Вот сидят, хохочут оба на последней парте. Стоит мне только посмотреть, Тетюцкий само внимание, а тот еще смеется. Замечание делается Воробьеву.

– Сына секретаря Горкома защищаете! – возмутился отец Тетюцкого.