Скука, скука! Она толкает его на дикие и бессмысленные поступки. Он берет нож и соскабливает краску с дверей в тех местах, где она вздулась пузырями. Не то чтобы это доставляло ему удовольствие, но все-таки занятие. Берет клубок шерсти, из которой тетя Паша вяжет себе кофту, и разматывает его до самого конца – для того, чтобы потом смотать снова (что` ему не удается). При этом он каждый раз сознает, что совершает преступление, что тетя Паша будет ругаться, а он будет плакать, – и она ругается, и он плачет, но в глубине души у него удовлетворение: поругались, поплакали – глядишь, и провели время не без событий.

Веселее становится, когда приходит мама и приносит Леню. Начинается оживление: Леня кричит, мама кормит его и сменяет ему пеленки, Леню купают. Он теперь больше похож на человека, чем когда родился, только жирный чересчур. Он может держать в кулаке погремушку, но больше с него пока нечего взять. Живет он там в яслях целый день своей какой-то жизнью, отдельно от Сережи.

Коростелев приходит поздно, и его рвут на части. Начнется у них с Сережей разговор или согласится Коростелев почитать ему книжку, а телефон звонит, и мама перебивает каждую минуту. Вечно ей надо что-то говорить, не может подождать, пока люди кончат свое дело. Перед тем как уснуть на ночь, Леня долго кричит. Мама зовет Коростелева вот обязательно ей нужен Коростелев – тот носит Леню по комнате и шикает. А Сереже хочется спать, и общение с Коростелевым прекращается на неопределенное время.

Но бывают прекрасные вечера – редко, – когда Леня угомоняется пораньше, а мама садится исправлять тетрадки, – тогда Коростелев укладывает Сережу спать и рассказывает ему сказку. Сначала рассказывал плохо, почти совсем не умел, но Сережа ему помогал и учил его, и теперь Коростелев рассказывает довольно бойко:

– Жили-были царь и царица. Была у них красивая дочка, царевна…

А Сережа слушает и поправляет, пока не уснет.

В эти неприкаянные, тягучие дни, когда он ослабел и искапризничался, еще милее стало ему свежее, здоровое лицо Коростелева, сильные руки Коростелева, его мужественный голос… Сережа засыпает, довольный, что не все Лене да маме, – вот и ему что-то перепало от Коростелева…

<p>Холмогоры</p>

Холмогоры. Это слово Сережа все чаще слышит в разговорах Коростелева с мамой:

– Ты написала в Холмогоры?

– Может, в Холмогорах не так буду загружен, тогда и сдам политэкономию..

– Я получила ответ из Холмогор. Предлагают работу в школе.

– Из отдела кадров звонили. Насчет Холмогор решено окончательно.

– Куда его тащить в Холмогоры. Его уже жучок съел. (Про комод.)

Все Холмогоры да Холмогоры.

Холмогоры. Это что-то высокое. Холмы и горы, как на картинках. Люди лазают с горы на гору. Школа стоит на горе. Ребята катаются с гор на санках.

Красным карандашом Сережа рисует все это на бумаге и тихонько поет на мотив, который для этого случая пришел ему в голову:

– Холмогоры, Холмогоры.

Очевидно, мы туда едем, раз уж о комоде зашла речь.

Великолепно. Лучше ничего и придумать нельзя. Женька уехал, Васька уехал, и мы уедем. Это очень повышает нашу ценность, что мы тоже куда-то едем, а не сидим на одном месте.

– Холмогоры – далеко? – спрашивает Сережа у тети Паши.

– Далеко, – отвечает тетя Паша и вздыхает. – Очень далеко.

– Мы туда поедем?

– Ох, не знаю я, Сереженька, ваших дел…

– Туда на поезде?

– На поезде.

– Мы едем в Холмогоры? – спрашивает Сережа у Коростелева и мамы. Они бы должны сообщить ему сами, но забыли это сделать.

Они переглядываются и потом смотрят в сторону, и Сережа безуспешно пытается заглянуть им в глаза.

– Мы едем? Мы ведь правда едем? – добивается он в недоумении: почему они не отвечают?

Мама говорит осторожным голосом:

– Папу переводят туда на работу.

– И мы с ним?

Он задает точный вопрос и ждет точного ответа. Но мама, как всегда, сначала говорит кучу посторонних слов:

– Как же его отпустить одного. Ведь ему плохо будет одному: придет домой, а дома никого нет… не прибрано, покормить некому… поговорить не с кем… Станет бедному папе грустно-грустно…

И только потом ответ:

– Я поеду с ним.

– А я?

Почему Коростелев смотрит на потолок? Почему мама опять замолчала и ласкает Сережу?

– А я!! – в страхе повторяет Сережа, топая ногой.

– Во-первых, не топай, – говорит мама и перестает его ласкать. – Это что еще такое – топать?! Чтоб я этого больше не видела! А во‐вторых – давай обсудим: как же ты сейчас поедешь? Ты только что после болезни. Ты еще не поправился. Чуть что – у тебя температура. Мы еще неизвестно как устроимся. И климат тебе не подходит. Ты там будешь болеть и болеть и никогда не поправишься. И с кем я тебя буду больного оставлять? Доктор сказал, тебя пока нельзя везти.

Гораздо раньше, чем она кончила говорить, он уже рыдал, обливаясь слезами. Его не берут! Уедут сами, без него! Рыдая, еле слышал, что она еще там говорит:

– Тетя Паша и Лукьяныч останутся с тобой. Ты будешь жить с ними, как всегда жил.

Но он не хочет жить как всегда! Он хочет с Коростелевым и мамой!

– Я хочу в Холмогоры! – кричал он.