Читаем Серенада для шефа полностью

Кастет заставил себя ждать, приехал на час позже условленного времени. В ожидании Николай Степанович не находил себе места, ходил по квартире, как тигр по клетке, нашел пачку сигарет и выкурил штуки четыре – а ведь уже пять лет не курил, врачи запретили, когда попал с сердечным приступом в больницу. Увидев четыре окурка в пепельнице, он тихо чертыхнулся, – вот ведь, до чего нервы расшалились, – пятую сигарету положил на место, взял себя в руки. Наконец, появился Кастет. Приехал не один, с Пантелеем. Пантелей был его старым телохранителем и, можно сказать, духовником: Кастет одному ему доверял как самому себе, советовался в трудных случаях, ничего от него не скрывал. Пантелей был, пожалуй, даже старше самого Кастета, но в нем чувствовалась такая звериная сила, что молодые накачанные ребята не рисковали сцепляться с ним даже по ерунде. Он был худ, широкоплеч и жилист; на его темном морщинистом лице бледно-голубые глаза горели таким холодным огнем, что Николая Степановича невольно передернуло.

Пантелей молча сел в уголке, а Кастет подошел к Купцову.

– Ну, что случилось? Чего звал?

– Матвей, такое дело… Останови своих орлов. Нельзя эту бабу убивать, Ольгу эту.

– Что так? – Кастет смотрел на него явно насмешливо.

– Прихватили меня. Если ее убьют, мне хана. А киллера твоего, которого ты послал, замели сразу же, у нее на квартире.

Николаю Степановичу казалось: что если он будет разговаривать с Кастетом на его языке, то так они скорее договорятся, так Кастет скорее его поймет и послушает, но похоже, у Кастета свое мнение на этот счет.

– Ты что же думаешь, Кастет – сявка мелкий? Сегодня – Кастет, помоги, а завтра – ах, извиняй, человек хороший, мы это пошутили! Если бы я так свое слово менял, я бы до таких лет среди волчат своих не выжил.

– Матвей, говорю – за горло меня взяли, если с ней что случится, мне – гроб.

Кастет уставился на него долгим тяжелым взглядом.

– Ну. Что ж… Гроб, говоришь… Гроб – дело обязательное. Каждого раньше или позже ожидает. А кого раньше, кого позже – это уж как повезет. Ну ты не пугайся попусту-то. Что-нибудь придумаем. Ты вот что… Есть у тебя картинка одна.

– Какая еще картинка?

– Да небольшая такая, лошади на ней нарисованы и два мужика… Так ты мне ее принеси.

Николай Степанович похолодел. Откуда Кастет знает про картину? История была давняя, директор большого, знаменитого музея проворовался, дело уже было в прокуратуре. И тогда через очень надежного человека Николаю Степановичу передали небольшую картину Филонова. Купцов сам в живописи не разбирался, картина ему не понравилась, но от верных людей он узнал, что стоит она огромных денег, настоящих денег. Картину он спрятал в надежном месте, а директора музея вытащил, нажал где надо, и дело прекратили. Так эту картину и не продал, все берег на черный день, думал, мало ли как жизнь повернется – и вот вдруг… Откуда же Кастет пронюхал?

– Что за картина, не знаю я, про какую картину ты говоришь… – забубнил он, отводя глаза и явно теряя лицо.

– Ну не знаешь – как знаешь, я же говорю – кто раньше, кто – позже… Пошли, Пантелей!

– Нет, стой, Матвей! Будет тебе картина.

– А, вспомнил, значит? Видишь, какая у тебя память-то плохая стала. Куришь, наверное, много, – Кастет с усмешкой покосился на полную окурков пепельницу, – так ведь и до греха недалеко!

– Ну ладно, принесу я тебе картину. А ты своих архаровцев останови.

– Остановлю, остановлю, не беспокойся.

Они распрощались, Кастет с Пантелеем ушли первыми. Спускаясь в лифте, Кастет перехватил вопросительный взгляд телохранителя.

– Что, старый пес, думаешь, правда стану я по первому слову как сявка бегать? Если Кастет кого приговорил – значит, тот уже покойник. Это должно быть свято. На этом моя сила держится. Если я эту бабу подписал, а она живая бегает – сразу базар пойдет: Кастет уже не тот, Кастет состарился… А сам ведь знаешь, сколько вокруг волчья молодого шныряет, им только слабину покажи – в момент на куски разорвут. Раз я ее приговорил, значит, ее, считай, уже нет на свете. Жалко, конечно, что этого Чифа менты взяли, тоже говорили про него, что особенный, удачливый, а вот и кончилась его удача, но нет худа без добра, так ему и надо, хотел все один да умнее всех быть. Придется теперь свои силы на это дело бросить. А картину эту Купцов мне все одно отдаст, мне про нее верный человек говорил, огромных денег она стоит, нечего ей у этого козла партийного делать.

Пантелей так и не проронил ни слова, но в его холодных выцветших глазах исчезли сомнения и осталась только уверенность в старом друге и готовность голыми руками разорвать на куски любого его врага.