Читаем Серебряные орлы полностью

Ослепительный, осеняющий поток света вновь угасал, и вновь его охватывал мрак загадок. А вместе с ними и усталость. Он постарался отогнать от себя мучительное недоумение, и, видимо, это удалось ему, так как Рихеза всплеснула руками, слава богу, что он уже не такой рассеянный. Она согласилась с ним, что попытка увидеться и поговорить с самим Болеславом будет преждевременной — еще навлечет на себя княжеский гнев и, что еще важнее — она тоже считала это более существенным, — он будет осмеян. Мнение Поппо она выслушала молча. Видимо, оно произвело на нее большое впечатление, причем впечатление гнетущее. Аарон сразу заметил это. Она стиснула кулаки, свела брови. Он подумал, что, не будь он монахом, пожалуй, осмелился бы сказать, что, зная ее уже столько лет, никогда не видал такой прекрасной, как сейчас. Впервые он уловил сходство между нею и ее дядей Оттоном — именно в этих сведенных гневно бровях, горделивом наследии гречанки Феофано. И он сказал ей об этом. Она схватила его руку и поднесла к губам. Он знал, что, пожалуй, еще никогда не доставлял ей такой радости, упомянув об этих бровях.

Но вместе с тем вспомнил и о могущественном настоятеле монастыря в Клюни Одилоне, который прославляет покорное целование руки священнослужителю набожными королевами и княгинями, — почувствовал ли он себя польщенным этим жестом Рихезы? Нет, вряд ли.

Он поднялся со скамьи и стал ходить по комнате. А расхаживая, говорил, вернее, размышлял вслух. К кому бы обратиться, чтобы разузнать истинную причину решения Болеслава? Уж никак не к архиепископу Ипполиту — человек он новый, ничего еще не знает… Но если они выведают причины и признают их не слишком основательными, именно Ипполита можно будет использовать в качестве посредника при попытках оказать нажим на Болеслава, чтобы тот изменил свое решение, чтобы, хоть и с опозданием, отправился в Рим или хотя бы послал Мешко.

— Нет, я совсем не хочу, чтобы Мешко поехал, — прервала его вдруг Рихеза решительным и даже удивительно резким голосом. — Я подумала, что это вовсе не то же самое… Отец должен поехать один… На Капитолии и на Авентине должен предстать патриций империи собственной персоной… собственноручно водрузить первого серебряного орла на башне Теодориха…

Он улыбнулся ей благожелательно, дружелюбно, но несколько удивленно.

— Весьма похвально, что ты так печешься о патрициате нашего государя, о славе серебряных орлов… Но я полагал, что твое сердце стремится в Рим… что ты жаждешь в белоснежных одеждах взойти на Капитолий по стопам Оттона Рыжего и Оттона Чудесного… что жаждешь помолиться над гробницей деда… преклонить набожно колена в гроте Климента, где постился и умерщвлял плоть твой дядя. Мне доставляла радость мысль, что я бы сопровождал тебя. Я показал бы тебе орган, на котором играл папа Сильвестр. И чудесную белую голову, отбитую у статуи, о которой глупцы говорили, что папа беседовал с нею с помощью волшебных чар. И провел бы тебя в часовню, где удостоился наивысшей чести, о которой мог только мечтать: там я исповедовал один-единственный раз Оттона Чудесного…

— А кто тебе сказал, что сердце мое не стремится в Рим?.. Что я не жажду всего, о чем ты сейчас говорил? Ты бы везде меня водил, и в пещеру заколдованных сокровищ, ведь она же знакома тебе лучше, чем кому-то из живущих…

— Это тоже глупости! — воскликнул он раздраженно. — Глупая болтовня темных баб… Никакой пещеры не было, никаких сокровищ…

— Как же так? Вы же пошли ночью вдвоем с папой, ты нес фонарь и лопату. Мне сам Гериберт говорил.

Аарон пожал плечами с явным облегчением.

— Гериберт? Это весьма богобоязненный и ученый муж, но подозреваю, что он вериг в силу колдовских чар куда больше, чем в бессмертие своей души… Феодоре Стефании приснился нелепый сон, она рассказала его, другие пересказывали, переиначивали, вот и пошла непристойная сплетня о том, как мы со святейшим отцом ходили за волшебными сокровищами…

— И покажешь мне комнату, где дядя Оттон спал с Феодорой Стефанией, — сказала Рихеза, опустив глаза. Произнесла она это особым тоном, каким обычно женщины говорят с мужчиной о спальнях других женщин. — Покажешь… покажешь…

В голосе Аарона прозвучала горечь и упрек.

— Как я тебе покажу?! Ведь ты же не едешь в Рим… Не могут же оба сразу покинуть Польшу, и наш государь и Мешко. Поэтому и терзаюсь я так этим отъездом супруга твоего в Чехию.

Теперь и в голосе Рихезы послышалась горечь, нет, даже не горечь, а только раздражение, с каждым словом приобретающее новые оттенки высокомерного удивления и одновременно какой-то холодной злости.

— А какие же это небесные или адские силы уведомились, достопочтенный аббат, что княжна Рихеза не может отправиться в Рим, если князь Мешко Ламберт остается в Польше?!

Удивление Аарона казалось беспредельным.

— Как это так, без супруга?.. На долгий срок?.. Без надобности на то? Не во время военного похода? Спустя неполный год после бракосочетания?