Читаем Серебряное озеро полностью

— Ах вот как… Ты хочешь сказать, я никчемный должник и меня следует упрятать за решетку? В таком случае надо отправлять в тюрьму всех должников подряд, но, по-моему, объявлять дело безнадежным рано… Мы ведь знаем, сколь переменчивая штука удача. Взять хотя бы твой пример: если б тебе не повезло, твои долги могли запросто привести тебя на виселицу.

— И все-таки, батюшка, такая бухгалтерия недопустима. Ты не вносишь в книги ни годового дохода, ни даже всех расчетов.

— Ты хочешь сказать, я веду двойную бухгалтерию? — вскричал старик.

— Прости, я назвал ее недопустимой, но суд действительно называет такую бухгалтерию двойной.

— Да, с судом мы знакомы не понаслышке. Вот почему я и прошу тебя помочь.

После недолгой борьбы со своей совестью сын ответил:

— Не могу.

— Ты же адвокат!

— Не стану я творить несправедливость!

И тут между ними начался спор, затянувшийся до полуночи, когда сын вполне дружелюбно предложил нанять отцу номер в гостинице.

— Ты собираешься выставить меня вон? — глухо, словно из порожней коньячной бутылки, проревел отец.

— Нет, батюшка, просто в спальне мне уложить тебя негде, а сюда с раннего утра нагрянут клиенты, они тебя разбудят.

Последнее соображение возымело действие, и отец с сыном вышли на улицу… Там было пустынно, но пьяному страсть как хотелось с кем-нибудь поскандалить, а потому, завидев на главной площади полицейского, он обругал его и был препровожден в участок.

Адвоката сначала потянуло дать деру, поскольку все его существование зависело от безупречности репутации, однако сыновние чувства взяли в нем верх, и Либоц-младший тоже пошел к приставу. Разумеется, он не мог свидетельствовать против собственного отца, но, с другой стороны, ему не хотелось и давать ложные показания против городового. От разрешения этой дилеммы адвоката избавило то, что в конце концов старик совсем разбуянился и его отправили в тюрьму.

Сыну удалось лишь выудить у полицейских обещание, что дело не попадет в газеты, после чего он привычным маршрутом двинулся прочь из города — к скале, на которой обычно вел ночные беседы с Богом. Адвокат являл собой странное зрелище: представьте горожанина в цилиндре, который посреди ночи один-одинешенек застыл на горе. Либоц обнажил голову и принялся что-то бормотать — то как бы споря, то жалуясь, то выражая покорность и смирение. Затем он водрузил цилиндр на место и, сунув руки в карманы, принялся ходить взад-вперед, словно мерил шагами собственную комнату; время от времени он останавливался, потом снова начинал бродить по скалистому пятачку. В конце концов он приподнял шляпу, поклонился Незримому и начал спускаться.

По дороге домой его захватил ливень, который адвокат воспринял как утешительный дар небес, отчего с радостью подставлял лицо освежающим струям, почитая дождь долгожданным очищением.

* * *

Наутро городская газета поместила заметку о ночном происшествии: отец и сын Либоцы, будучи пьяными, затеяли драку с полицией и прочая и прочая. Сын не мог поместить опровержение, дескать, пьян был только отец, поскольку это пахло доносительством, так что вынужден был молча смириться со своим положением.

— Всем приходится страдать за других, — вздыхал адвокат, — кому-то больше, кому-то меньше.

В полиции он выяснил, что отца подвергли денежному штрафу и отпустили и что с тех пор его никто не видел.

Утро прошло спокойно, наступило время обеда, и Либоц окольными переулками пробрался в трактир — уж больно ему не хотелось терпеть насмешки за попадание в полицейский участок. Спустившись в подвальчик, он первым делом увидел трактирщикову спину и множество устремленных на него глаз. Сознание собственной невиновности не спасало; немые укоры большинства посетителей нагнетали в адвокате угрызения совести, как нагнетается в газированную воду углекислота; Либоц утратил всяческую уверенность в себе, пришел в замешательство, словно преступник перед судьей, однако же, пытаясь вновь обрести присутствие духа, подошел прямо к Асканию, попробовал обезоружить его улыбкой — и наткнулся на совершенно чужое лицо, которое делало вид, что они не знакомы.

— Что вы сказали, господин нотариус? — осведомился трактирщик, притворяясь к тому же глухим, ибо слепым к посетителю он уже как бы стал, устремив взгляд вдаль, поверх голов завсегдатаев, которые к тому времени порядком набрались, но перед другими пока что изображали, будто совершенно трезвы.

— Я только спросил, не появлялся ли тут мой отец? — повторил готовый провалиться сквозь землю адвокат.

— Подозреваю, он заходил сюда завтракать и именно его выставили отсюда по причине учиненного им скандала.

— Господи Боже мой! Я не виноват… это крайне досадно…

— Действительно крайне досадно, что можно столь жестоко ошибаться в людях!

С этими словами Асканий направился к окошку в кухню.

Бедняге адвокату расхотелось есть, и он ушел домой голодный.