Читаем Сердце мглы полностью

Ефремов рассуждал о влиянии на человека других излучений, тех же космических лучей из чёрных глубин пространства. Именно таким мне представлялся монолит – изливающим энергию далёких звёздных миров. Мы с Гаспаром долго спорили, каким окажется сердце мглы, а когда впервые увидели его, признали, что спорить тут не о чем. Сердце мглы не требует толкования. Неважно, назовёшь ли ты его первичной материей, воплощённым хаосом, мировой субстанцией. Важно, что в нём ты, как в зеркале, увидишь движения созвездий и небесных светил. Сердце мглы требует веры и усмирения чувств. Ведь именно чувствами Наиукулус оградил себя от собственной мудрости.

– С ума сойти, – выдавил Дима.

Утомившись, они с Покачаловым сели на колени. Дима положил ладонь на больное бедро.

Отшельник сидел лицом к монолиту, а путники сидели за ним, невольно повторяя его позу, – впятером продолжали упорно смотреть ему в спину. Боялись отвести взгляд в сторону и боялись поднять его на монолит.

– Значит, ты поверил в чавинскую легенду… – вздохнул Максим.

– Поверил.

– Чувствуешь себя пытливым юношей, поднимающим покров карающей богини?

– Чувствую.

– Готовишься умереть счастливым, потому что увидишь вечный свет, бессмертного чела небесное сиянье?

– Готовлюсь. Человеческий ум, привыкший жить в уютном мире символов, неспособен вместить созерцание подлинной реальности, чьи отблески и тени мы наблюдаем от рождения, чьи искажённые отклики слышим в молодости и в старости. Символы бесплодны. Истинное знание не может быть записано, передано или получено. Его можно лишь обрести.

– И ты веришь, что обретёшь его здесь, в пещере, выдолбленной древними людьми вокруг притянувшего их монолита?

– Верю. Ведь это единственная игра в городе.

– Всего лишь игра…

– Единственная!

– Мы дети этого мира, – продолжал отец. – Мы плоть от плоти природы. Но, обретя разум, стали чужаками, как чужаками были первые переселенцы, спустившиеся в дикие леса Южной Америки. Мы не знаем, к чему ведёт наш разум. По невежеству обрекаем других на страдания, хоть и остаёмся невинны, как жрец, приносящий жертву, как политик, призывающий солдат на войну. Мы не ведаем, что творим, потому что нас некому направить. Нас окружает бесконечная пустыня, и мы тщетно взываем к ночи в надежде, что она ответит, в надежде узреть бога, подобного нам и нам понятного. Мы сотворили бога, сотворившего нас. Круг замкнулся. Мы не в силах из него вырваться. Разве ты не видишь: куда бы ни заходил человек, во всех частях света, меняясь и совершенствуясь, мы идём неизменными тропами, творим тех же богов, лишь называя их разными именами? Как заведённые машинки, бьёмся об одну общую стену – упираемся в тупик, огранивающий наш ум.

Взгляни на звёзды, Максим, и скажи, читаешь ли в них свою жизнь, жизни грядущих поколений и чёрную пелену забвения, после которой не останется ни творений человека, ни памяти о его делах. Всё, чем мы дорожим: слова мудрости, предания о геройствах, победы над страданием и преодоление породившего нас мира – всё уйдёт вместе с нами за грань, куда не способны заглянуть самые смелые из наших мыслей. Мы это предчувствуем, и нас наполняет страх. Мы тщетно прячемся за иллюзией упорядоченности, определённости и предсказуемости, обманываем самих себя комфортными символами, из которых воздвигли стены в надежде защититься от заложенного в нас самих стремления познать непознаваемое.

– Познать непознаваемое… – эхом отозвался Дима.

– Мы прячемся в ужасающем темпе бытовой жизни – быстрее, больше, ярче, – лишь бы не видеть тщету и зыбкость своего существования, не задавать вопросы, на которые всё равно не ответим, ведь при их звуке рухнет иллюзия, возведённая нами с такой бережностью. Оглядись, Максим. Что ты видишь? Скажи, тебя устраивает быть насекомым и суетиться, притворяясь, будто и твоя жизнь что-то значит? Разве нет хуже слепого, чем тот, кто закрывает глаза?