Читаем Сердце мастера полностью

Рассекая воздух грудью, как ледокол, ломающий льды, она вышла из кухни в коридор и принялась натирать паркет.

Вслушиваясь в тяжелое, с присвистом, дыхание горничной, сопровождаемое скрипом отодвигаемой мебели, Оливия встала из-за стола и потянулась.

Утро пахло липовым чаем и струилось медленно, словно расплавленный воск, нехотя заполняя собой отведенную ему частичку дня…

Чтение за завтраком было традицией, которой Оливия не изменила даже когда оказалась в этом неласковом городе. Поднимаясь затемно перед началом учебы и балетных занятий, она сидела за чашкой травяного чая с книгой и обязательной тарелкой овсяных хлопьев, как приучила ее мама. «Спеши, да не торопись», – говорила та, отжимая для нее сок из толстокожих греческих апельсинов. И хотя с Афинами и балетом пришлось распрощаться, от утреннего чтения, как от символа ушедшего детства, Оливия не отказалась.

Родион не любил просыпаться один. Выпростав руку из-под одеяла, он ощупывал в полумраке ее пустующую подушку, нехотя вылезал из постели и, шлепая босыми ногами по паркету, брел по неосвещенному коридору на кухню.

– Иви, это несерьезно! Сейчас же шесть утра! Еще час, целый час можно было бы…

Его тираду прерывал сладкий зевок, после чего, безнадежно махнув рукой, он включал кофеварку и принимался готовить завтрак.

Приготовление утренней трапезы было его любимым действом, и подходил он к нему обстоятельно: достать два крупных одинаковых яйца и опустить их, отмерив время, в бурлящую воду; извлечь из холодильника кирпичик масла и дать ему отстояться у плиты, чтобы подтаяло до правильной мягкости; нарезать вчерашний хлеб на симметричные ломти и отправить их обжариваться в тостер. И лишь потом заняться кофе, чтобы его аромат начал дрейфовать по кухне, дразня и пробуждая…

Как и у всякого зрелого мужчины, устоявшихся привычек у Родиона было немало, и поначалу Оливия безуспешно пыталась под него подстроиться, но быстро поняла, что он не ждет от нее соответствия. В быту он был неприхотлив, но верен ритуалам. Поэтому кое-какие правила она все же соблюдала: не подогревать в микроволновке остывший кофе, а заваривать свежий; не приглушать выбранную им музыку; не отвлекать разговорами в момент работы. И обязательно ставить книги на место. Иногда он напоминал ей отца: такой же педантичный, организованный, целеустремленный… Хотя нет, между ними было большое различие: отец не умел отдыхать, в детстве она совсем его не видела – он пропадал в своем кардиоцентре сутки напролет. В этом, конечно, отчасти были виноваты его безнадежные отношения с мамой.

Родион же, несмотря на свои русские корни, почти во всем оставался французом. Досуг имел для него значение, но отдыхал он в таком же высоком темпе, в каком и работал. Они путешествовали, бывали на театральных премьерах и открытиях выставок, часто выбирались на музейные ноктюрны и приглашали гостей.

Он умел неплохо готовить, но был рад, если она проявляла инициативу и подменяла его на кухне. Еще подростком, оказавшись в одиночной комнатушке балетного пансиона, Оливия силилась сохранить хоть крупицу родного, создать хотя бы иллюзию дома – мусака из баклажанов, нежная тарама, слоеный пирог с фетой… Все это замешивалось, сбрызгивалось маслом, томилось-запекалось на крошечной кухоньке, но только по праздникам – режим был очень строгим. Теперь, когда балет из профессии превратился в хобби и ограничений на нее не налагал, самопогруженное уединение за приготовлением еды стало для Оливии излюбленным обрядом.

Родион, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, старался не вторгаться на ее территорию, не нарушать границ.

Они расставались утром, расходясь по своим делам, но почти все вечера и выходные проводили вместе.

Но случалось – она убегала на встречу с кем-то из подруг, отправлялась в кино в компании сокурсников, оставалась с ними на «аперо»[13] где-нибудь в Латинском квартале…

Вернувшись, заставала его за ноутбуком или за рабочим столом. И лишь по количеству окурков могла догадаться о том, в каком напряжении он провел эти часы.

Проявлений ревности Родион никогда себе не позволял – считал это признаком болезненной мнительности. У нее же не возникало ни малейшего намерения его обмануть – их отношения стали первой серьезной связью в ее жизни. Оливии нравилось слово «связь». В нем было сокрыто то сокровенное, чего она прежде безуспешно искала в сверстниках – непостижимая человеческая алхимия, душевная и телесная связанность, порождающая чувство защищенности. В детстве, страстно любя обоих своих родителей, она не могла простить им отсутствия хотя бы какой-то формы близости. Их брак был лишен тепла и откровенности – среда, в которой функционируют, но не живут…