– Врешь! – воскликнул Дерюгин. – Быть такого не может!

– Не может, но есть. Вот за это я и хотел бы выпить.

– А поехали завтра семьями на остров, со скалы попрыгаем, – вдруг предложил Дерюгин. – Ты, Алексей, возьми кого понадежней. Чтоб наших дам не расстраивать.

– А как же Зинаида, у нее ж в субботу калым?

– Тут полный порядок! Она руку сломала, – улыбнулся Дерюгин.

– А что, это мысль, – согласились Суэтин и Гурьянов. – Пикник это эх! А как же она со сломанной рукой стирала? Ногами, что ли?

– Ну, ребята, вы даете! Я ж забыл сказать вам – стиральную машину купил. Вот когда затаскивали ее, и сломала. Ну, не сломала, а зашибла. Но сильно. Жить будет, а вот красить недельку, врач сказал, надо погодить.

– Что ж молчал? За стиральную машину!

8. Полет Дерюгина

Пошел дождь, и все побежали.

Суэтин любил смотреть на женщин под дождем. Они ведут себя совсем не так, как мужчины. Очень привлекательно выглядят бегущие девушки в джинсах и майках без лифчиков. Груди их свободно и упруго прыгают из стороны в сторону. Жаль, майки не пускают их на волю. А девчушка бежать не хочет. Смешно расставила ноги и хнычет, что описалась. Мать тянет ее за руку и, беспомощно оглядываясь по сторонам, что-то говорит ей коротко и зло.

Дождь, как большой начальник: едва начинает идти, как все тут же начинают бегать.

А потом дождь перестал, и все успокоились. Выглянуло солнце.

В небе молча пролетел Дерюгин. Голый, как Маргарита, но без метлы. Пролетел с десятиметровой скалы до воды, булькнул и исчез. А вынырнул далеко в стороне, как не имеющий к полету никакого отношения. Поверхность, которую он пронзил своим полетом, разгладилась и вновь отразила небо.

– Утоп, дурень! – безжалостно произнес бас и бухнулся в воду.

– Утонул! – завопила истеричная личность и поджала под себя ноги. Ее разбирал интерес.

Остальные чего-то ждали.

Бас понырял, понырял, дурня не нашел, вылез на берег и стал греться на камнях. Истеричная личность выпрямила ноги и легла на спину, устремив взор в синюю вечность. Остальные занялись прежним делом: то есть ничем или сами собой.

Дерюгин еще раз забрался на скалу и пролетел в небе в другой раз. На этот раз с криком «Е-пэ-рэ-сэ-тэ!». Публика на утопленников больше не реагировала. Бас только бухнул:

– Високо литав, а низько сив!

А истеричная личность стала бросать в то место, куда упал Дерюгин, камни, стараясь попасть в центр расходящегося круга.

– Вон он, – сказал он басу, когда Дерюгин вынырнул в стороне. Бас не удосужился посмотреть в ту сторону.

– Хай прыгае, як лягушка. Тоже дило, – сказал он на смеси языков. – Дурням закон не писан.

– Эк сигает Дерюгин, – сказал Суэтин.

– Почему он голый? – спросила Настя. – И почему Гурьянов не прыгает? Поэт и не прыгает.

– Ты предвзята к нему.

– Я предвзята? Меня удивляет, как можно быть таким… – она не сказала, каким, – и сочинять стихи?

– А что тут удивительного? Какое отношение имеет Гурьянов к своим стихам?

– Как какое?

– Да, какое? Никакого. Поэты – дети, что собирают камешки. Чтобы писать стихи, надо остаться ребенком и собирать камешки.

– Не знаю, – с легким раздражением сказала Настя. – Он ведет себя, как половозрелый мальчик.

Подошел Дерюгин.

– В трусах, – сказал Суэтин. – А Настя сказала: голый.

– Ей виднее.

– Ой, было бы на что смотреть! – хмыкнула Настя. – Ты почему без трусов распрыгался?

– Что же я потом, в мокрых сидеть буду? Ты, значит, в сухих, а я в мокрых?

– Дачу-то продал? – спросил Суэтин.

– Продал. Третью начал строить.

– Зинаида подвигла?

– А кто ж еще?

– Это ты два полета проданным дачам посвятил? – спросила Настя.

– Очко воздвиг! В нем надежней, чем в танке! За баню думаю взяться…

– Лучше бы на море съездил, – посоветовал Суэтин. – Сколько лет не был на море?

– Да все пятьдесят.

– Вот видишь. Но ничего. Отстроишь, Толя, новую дачу, взберешься на конек крыши и увидишь оттуда Гибралтар, чаек и паруса.

– Забраться-то можно, – усмехнулся Дерюгин, – вот только дача моя на двадцать пять метров ниже уровня моря.

9. «Сто лет с зерном на коньяке»

Гурьянов загорал на камне с «самой надежной» из своих знакомых – Алевтиной Кругловой, дикторшей телевидения.

– Вот про нашего нудиста байки рассказываю Аллочке, – сказал он Суэтину. – Хочет репортаж сделать о полетах Дерюгина.

– Не согласится он. В трусах не согласится летать. Лишнее сопротивление воздуха.

– Можно и без трусов. На телевидении сейчас все сойдет. Правда, Алла?

На свежем воздухе в виду сразу двух берегов, вдоль которых расползся город, на аппетит не жаловался никто. Гурьянов читал шутливые стишки, Суэтин рассказывал анекдоты из жизни ученых, Алевтина Круглова знакомила с жизнью городской богемы и приглядывалась к Дерюгину, Зинаида с Настей пели русские песни, а Дерюгин делился своими нескончаемыми историями. От мероприятий было не продохнуть. Собрались уже ехать домой, Дерюгин стал рассказывать последнюю историю.