Читаем Сердце бройлера полностью

Слезы, готовые хлынуть из глаз Анны Петровны, тут же высохли. Конечно же, он узнал ее. Когда он тогда, в пятьдесят втором, после того как она заявила ему: все, или пьешь, или выметайся, – покатил к первой своей жене, в прежнюю свою семью, которую вспомнил лишь десять лет спустя, покатил от нее сюда, на эту кровать, тогда он бодро так, пьяненько, гордясь собой, крикнул ей на прощание: «Пить или не пить – это мой вопрос! И я его решу без тебя! Только без трагедий, Анна… Каренина! Не кидайся под мой поезд!» Было бы из-за чего, крикнула она тогда вслед, а до этого не позволила попрощаться с Женей, хотя знала, что они не увидятся больше никогда.

– Проходи, раз Анна. Чего встала? Вишь, сам встать не могу. На свет выйди, погляжу… Постарела.

– Да и ты… не помолодел.

– Эт точно! – хихикнул он.

– Да не хихикай ты так! – в сердцах воскликнула Анна Петровна.

– По-другому не могу. Я скоро, как китаец буду, только хихикать. Хихикать проще всего. Хи-хи, хи-хи.

Он замолчал. В груди с каждый выдохом хрипло рвалось что-то. То ли произносимые им, но неслышимые слова, то ли кончающиеся и никак не заканчивающиеся мгновения жизни. Слова, которые собиралась сказать ему Анна Петровна при встрече, тоже пропали куда-то. И новых не было. Она стояла столбом напротив окна, а он молча глядел на нее и рвал-рвал что-то в груди своей.

Положение спасла Нина. Она вошла в зал и стала рыться в шкафу.

– Здравствуйте, – вышла к ней Анна Петровна.

Нина вздрогнула

–О, господи, напугали как! Здравствуйте. Вы кто?

– Я Анна… Анна Петровна Суэтина. Вы Нина?

– Здравствуйте! Да-да, фотографию Женя привез. Похожи. Ой, да что же это мы! Проходите сюда, садитесь. Видели его?

– Видела.

– Плох?

– Плох.

– Совсем плох. Врач сказала, – Нина перешла на шепот, – недолго уж, до весны, край до лета.

– Я за ним.

– За ним? Да вы что? Бросьте и думать! Какое там – за ним? За ним смерть-то уж боится идти. Не поднимет за собой.

– Зачем вы так? – сказала Анна Петровна, отдавая должное справедливости ее слов.

– А по-другому и нельзя никак. Уж как есть. Отжил свой век. Отмучился. Ксению Борисовну пережил.

– Как? Она умерла?

– Да, царствие ей небесное. На той неделе сороковины справили.

– Я заберу его.

– Не знаю, вряд ли что получится у вас. Да и мой уж это, видно, крест, – вздохнула Нина.

– Вам его никто не передавал, мой крест, – возразила Анна Петровна.

Нина ничего не ответила. Вздохнула и стала собирать на стол.

– Вам надо, Нина, своей семьей заняться.

– А это и есть моя семья, – просто сказала Нина, и у Анны Петровны не нашлось сил и желания чем-либо возразить ей.

– И сколько вы с ним вот так?

– Да уж больше трех лет.

– Какой кошмар! Все, увожу немедленно. Справлюсь. Если что, Женя с женой поможет.

– Женился? – обрадовалась Нина. – Добрый он у вас. Как жена?

– Бела и опрятна… Да хороша, хороша жена, «вот только бы не бросила его», – подумала Анна Петровна. – У вас нет валерьянки? Увезу, уход за ним будет, а помрет – телеграмму пришлю.

– Так его ж не похоронят у вас без прописки, – привела последний довод Нина. Странным казалось ее сопротивление, но ничего не было странного в нем, если на все взглянуть из души.

– Хоронят без прописки! – отчеканила Анна Петровна. – Прописка на гроб не нужна. Земля нужна – земля у нас найдется! Да она и есть у него, прописка эта. Мы же с ним не в разводе. Уехал и уехал тогда…

Из комнатки послышался кашель и слабый голос.

– Чего тебе? – поднялась со стула Нина. Анна Петровна прошла за ней.

– Вы там, слышу, мне уже гроб с музыкой заказываете, а меня не спросили, под какую музыку хоронить. Меня хоронить только под смуглянку-молдаванку.

И он запел, кашляя и отстукивая по матрацу рукой:

– Ра-ас-ку-уд-ря-вый, клен зеле-ный, лист рез-ной, здра-а-вствуй па-рень, мой хоро-ший, мой род-ной…

У Нины на глазах выступили слезы.

– Вот так вот второй месяц хоронит себя.

– Все, музыку отставить! Паша, собирайся, едем домой! – скомандовала Анна Петровна. – Будет тебе смуглянка, будет тебе и свисток с артиллерийскими залпами!

Анна Петровна не представляла, сколько будет мороки с перевозкой прикованного к постели человека. На следующий день они с Ниной взялись мыть его и вымыли только к обеду. Помыли, переодели в чистое, побрили, причесали. Совсем другой вид!

– Вы только не думайте, – со слезами на глазах говорила Нина, – что он у нас был такой заброшенный. Сколько мы его уговаривали, и добром, и силком. Бесполезно. Упрется, как бык. С места не стронешь. Даром что лежачий! А с вами, гляди-тко, тише воды, ниже травы.

– Со мной все так, – сказала Анна Петровна, но уже без прежней гордости за свою несгибаемую женскую волю.

Наняли машину, сделали плетеные носилки, Николай с тремя товарищами помог довезти его до поезда и разместиться в откупленном по блату купе. Анна Петровна отдала все деньги, какие остались, и поезд покатил, возвращая то ли беглого, то ли изгнанного мужа в лоно семьи.

***

В Нежинске их встретили Евгений с Настей. Они были покрыты красивым загаром, и в их глазах Анна Петровна увидела то счастье, которое когда-то навсегда покинуло ее. Надолго ли оно в них?