Читаем Сердца живых полностью

Значит, в тот самый час, когда она отдалась ему в прачечной, в тот самый час, когда они испытали такое острое наслаждение, погиб человек. «Чудесный малый, трудолюбивый, серьезный…» Одетта тоже думала об этом. И твердила: «Я кругом виновата… В тот вечер…» Она считала себя за все в ответе. Она, верно, думает, что это они убили ее мужа, убили на расстоянии, только потому, что испытали миг счастья. И тем самым обокрали его. Обокрали, а потому убили. Если Одетта так считает, значит, она верит в высшую силу, в таинственную силу, которая убила мужа, чтобы наказать ее, Одетту…

Жюльен слишком утомлен, чтобы трезво рассуждать. Когда он спускается в столовую, мать спрашивает:

— Слышал, какая была гроза?

— Нет.

— А ведь сильно грохотало. Это можно было предвидеть, слишком уж пекло солнце. Потому ты так и устал… Собери свои вещи, а потом перекусишь перед дорогой.

— Я не голоден.

Мать настаивает, но Жюльен не в силах проглотить ни крошки.

— Тогда возьмешь из чемодана, у тебя там еды хватит.

На столе стоит большой чемодан с откинутой крышкой. Жюльен с удивлением смотрит на него.

— Да ведь это не мой чемодан, — говорит он.

— Не твой. Его оставил у нас на хранение паренек из Домбаля, помнишь, тот, что был ранен и уехал вместе с тобой в дни отступления.

— Но ведь чемодан был заперт, он чужой.

— Прошло уже больше двух лет, он бы давно за ним приехал, если б мог.

Они глядят друг на друга. Лицо матери выражает глубокую печаль и покорность. Она медленно поднимает руки и тут же бессильно роняет их.

— Верно, его убили, беднягу. А потом, знаешь, у него рана-то была плохая, полна гноя, да и лихорадка его трепала.

— Все это так, но не могу я пользоваться его чемоданом.

Ничего не ответив, мать идет к стулу в глубине комнаты. Снимает висящую на спинке серую куртку, протягивает ее сыну и говорит:

— Там только и было путного, что эта куртка, боюсь только, она тебе мала. Вот досада, материя-то ведь добротная.

Жюльен пятится. Мать делает шаг вперед.

— Нет! Не хочу я примерять одежду покойника! — кричит он.

Мать слегка смущена, на ее лице появляется какая-то жалкая улыбка, но все же она берет куртку за рукава и подходит вплотную к Жюльену:

— Дай я только прикину ширину плеч.

Он отступает к дверям кухни и снова кричит:

— Нет! Нет! Не хочу к ней даже прикасаться!

Этот крик напоминает ему самому крик Одетты. Он видит, что мать ничего не понимает, и старается взять себя в руки. Чувствует, что со стороны все это кажется нелепым. И с деланным смехом произносит:

— Избавь меня, ради бога, от этого савана, хватит и того, что я увожу его чемодан.

…Гроза сменилась небольшим дождиком, время от времени эта влажная завеса колебалась от порыва ветра. Жюльен отправился на вокзал пешком, взвалив на плечо чемодан. Чемодан, принадлежавший пареньку из Домбаля, пропавшему в потоке отступления. Он лишь смутно помнил его лицо, одно из множества лиц, обезумевших, искаженных от страха. В памяти у него осталось только, что юноша был светловолос, худощав и что из-за раны в плече он не мог прямо сидеть на велосипеде, Жюльен помогал ему держаться в седле до самого Лиона. К этому времени паренек вконец обессилел, и его пришлось оставить в больнице.

Может, мать права? И юноша уже давно умер?

Жюльен остановился возле церкви святого Дисидерия. Свежий дождь приятно холодил лицо. Так он постоял немного, опустив чемодан на тротуар, по которому торопливо шли прохожие. При свете фонарей все блестело — дождевые струи и струйки воды, бежавшие по мостовой.