Читаем Сердца в броне полностью

— Это я, сержант Хасан Алиев. Со мной двое ремонтников. Комбат прислал узнать, нельзя ли на месте хоть частично восстановить ходовую часть, чтобы эвакуировать вас с помощью других танков. Мы осмотрели — нельзя: машина сильно вмерзла в грунт, вырубать надо.

Ее и пятью танками с места не сорвешь… Комбат разрешил покинуть машину.

Тимофеев несколько секунд молчал, туго сжимая в руке гранату с вынутой чекой, а потом громко спросил:

— Как, товарищи? Решайте!

— Не уйдем. Не оставим машины, — сразу раздались из темноты голоса. — Как можно? Столько терпели, еще маленько потерпим.

— Слышал Алиев? За помощь тебе наше танкистское спасибо, а командованию передай — не можем мы бросить боевую машину. Пока есть боеприпасы, пока мы живы, не уйдем!

Он не успел закончить. Желтоватый свет ракеты затрепетал в снежной пелене одновременно с трассой пуль, легшей возле самого танка. Алиев комом скатидся в снег. Почти тотчас же недалеко от машины разорвалась мина. Но Алиев с ремонтниками уже нырнули в ночную бездну. Они удалялись от танка под вой вьюги и вражеских мин.

Только теперь лейтенант выбросил в снег гранату. Взрыв ее потонул в общем грохоте канонады. Он захлопнул крышку люка.

К утру метель прекратилась, немного потеплело. Голубоватые снежные сугробы словно простынями укрыли израненное поле, затейливой лепкой нависли над стенками окопов. Тимофеев приоткрыл крышку люка и, стряхнув с ее кромки намерзшую наледь, с минуту стоял, как ослепленный. Обернулся к Останину:

— Видать, батальон еще не набрал силенок, чтобы атаковать на этом участке. Поэтому комбат и разрешил отходить.

— Ремонтируются, шутка сказать, почти все танки вышли из строя двадцать седьмого, — вздохнул Оста–нин. — Подождем, товарищ лейтенант, выстоим! Правда ведь?

— Выстоим, раз хотим. Вот у Горького, не помню, где именно, сказано примерно такое: надо так захотеть, чтобы море казалось лужей, чтобы гора казалась кочкой. Конечно, немцы — не лужа и не кочка — сила! Но нам теперь важно не подпустить их к машине. Издали они с нами ничего не сделают. Не отлил еще Гитлер такого снаряда, чтобы нашу броню пробил.

Тимофеев замолчал, очарованно глядя на блестящую голубизну снежного покрова. «Надо же такое, — думалось ему. — Красотища, чудо из чудес, а рядом — смерть». Он еще раз оглянулся вокруг, но вдруг услышал снизу тяжелое дыхание и еле слышный стон. Лейтенант посмотрел в танк.

— Чего ты. Чирков?

Тот возился около Горбунова, посапывая и отдуваясь.

— Это я, товарищ лейтенант. Попросил Гришу помочь мне подняться. Ноги совсем онемели — то ли от холода, то ли уже вообще омертвели, — вместо Чиркова ответил Горбунов.

— Ну, давай, давай — распрямись немного. — Спустившись с сиденья, Тимофеев помог поднять Горбунова. Придерживаясь за захваты погона башни, тот постоял несколько минут, переминаясь с ноги на ногу.

— Вот так, вот так, шаг на месте. Плац-то у нас не велик, а размяться все-таки можно, — пошутил Тимофеев. — А теперь садись, помассируем икры. Понаблюдай, Саша, как бы фрицы не вздумали нас потревожить. Что-то они молчат сегодня, аль боятся ландшафт испортить?

— Наблюдаю, товарищ лейтенант. А не беспокоят они нас потому, что там, в районе Владиславовки, кажись, наши атакуют, слышите, как гудит.

Тимофеев осторожно помассировал ноги Горбунову, потом размотал портянку и стал осматривать правую ступню. -Большой палец был толщиной с солидную морковку–коротельку. Есть такой сорт — короткие, точно обрубленные плоды, с закругленными концами. Но синева на большом пальце дальше как будто бы не распространялась. Сообразив, что беспокоит лейтенанта, Горбунов заметил:

— Бронебойный я прошлый раз неосторожно уронил на ногу. Палец зашиб. Наверно, сойдет ноготь-то.

— Ноготь не беда, вырастет, — успокоил Тимофеев, укрывая ноги Горбунова. — А ты, Семен, нос-то не вешай, почаще двигайся, да подкрепляйся, продуктов вишь, сколько!

Фашисты не беспокоили танкистов целый день. Чирков с Чернышевым убрали снег из танка, набившийся за ночь, протерли призмы приборов наблюдения, насколько доступно — почистили оружие. В общем, провели «санитарный день», как выразился Чирков.

Лучше чувствовал себя и Горбунов. Всегда сдержанный во всем, что касается его лично, он на радостях даже разоткровенничался. Стал вспоминать многое о себе.

— Из Тардовки мы. Землеробы башкирские. Семейка у нас была дружная — пять братьев и две сестренки. Старший погиб еще в гражданскую, а остальные сейчас воюют. Меня, как встал на ноги, сразу к технике потянуло. Когда только колхоз организовался, я девятнадцатилетним парнишкой сел на жнейку. А потом подался на курсы механизаторов. Стал трактористом. Прямо с трактора и в армию ушел.

— Получается, у нас тут целая тракторная бригада, — улыбнулся Останин. — Я ведь тоже тракторист и комбайнер. Как, бывало, запустишь свой голубой корабль по волнам пшеничного поля, душа поет. От пшеницы бункер прямо распирает, полуторки отвозить не успевают.