Читаем Серая мышь полностью

Я не знаю, что такое «автопакт», да и трудно мне, гуманитарию, понять, о чем говорит Тарас, а сознаться в этом неловко,— вот и молчу, думаю о своем и не слушаю сына, лишь замечаю, как он каким-то чудом отрывается от магистрали, визжа тормозами, сворачивает в виадук, мчит по неширокой асфальтированной улочке и наконец останавливается у небольшого коттеджа из мелкого, окрашенного в серый цвет кирпича.

— Посиди, я сейчас договорюсь.

Они вышли через минуту.

Хозяин, в белом халате и такой же шапочке, пожал мне руку:

— Вы, наверное, не помните меня, я бывал у вас. Мы с Тарасом одноклассники, мое имя Ричард Раунд.

— Как же, как же — помню,— солгал я.

— Через полчаса я за тобой заеду,— бросает мне Тарас, и когда мы направляемся к коттеджу по узкой бетонированной дорожке, обсаженной мелкими розами, показывает мне знаком, что уже заплатил за все.

В крохотной комнатушке Ричард пригласил меня сесть в кресло у двери, взял из моих рук котенка, усадил его на высокий столик, покрытый серой клеенкой, и стал ощупывать его хрупкие косточки, приговаривая: «Ну-ка, ну-ка, поглядим, что это за сокровище, для которого в Торонто не нашлось достойного ветврача».

Затем он вернул мне котенка, вынул из ящика стола две десятидолларовые бумажки, протянул их мне; на мой недоуменный взгляд ответил с укором:

— Вы думали, если ветеринар не из Торонто, а из маленького Оквилла, то он не заметит, что ваш котенок обречен?

— Я вас не понял...

— Вы его еще никому не показывали?

— Нет же, нет,— настойчиво твердил я, видя, что Ричард мне не верит.

— Котенок горбат, пока это не очень видно, но с каждым днем будет все заметней; долго он не проживет, поэтому стоит ли его мучить.

— И ничем ему нельзя помочь?

— Мы даже людям еще не научились исправлять горбы...

— Но люди живут...

— Люди живут, а животные нет.

Через тридцать минут у коттеджа Ричарда появился «крайслер» Тараса. Врач повторил ему то же, что и мне, добавив:

— Зачем вам везти его домой? Лишние заботы. Оставьте, я усыплю его, по старой дружбе я это сделаю для вас бесплатно.

Тарас вопросительно взглянул на меня.

— Нет, нет,— испуганно запротестовал я,— мы не можем без котенка вернуться домой, Юнь такое устроит! Ребенка нельзя обманывать.

Тарас согласно кивнул.

— В случае чего, Ричард, я сам его тебе привезу.

— Ну, валяй,— улыбнулся Ричард.

Когда мы отъехали, Тарас сказал:

— Конечно, невозможно допустить, чтобы кошечка умерла на глазах у Юнь, но и не привезти домой тоже нельзя, в этом ты вполне прав.

Выехав на трассу, он снова заговорил о своем:

— Знаешь, папа, по всеобщему признанию, одним из весьма сильных звеньев канадской экономической системы являются ее банки, отличающиеся самой высокой в мире концентрацией финансовых ресурсов. И вот парадокс: в то же время ни одна другая страна не черпает столько заемных средств за рубежом, как Канада.

Я смотрю на автостраду, бешено мчащуюся нам навстречу, поглаживаю уснувшего у меня на руках обреченного котенка и думаю только о том, как бы скорее попасть домой, сесть за стол, согреть ароматный кофе, открыть свои записи и вернуться мыслями к Гале, к моему первенцу маленькому Тарасу, в ту другую, невозвратимую жизнь. Не очень хочется вспоминать то страшное горе, что ширилось тогда по моей многострадальной земле.

15.

Очень мало я записывал в те дни — короткие заметки о тех или иных событиях и никаких мыслей, не говорю уже о размышлениях по поводу происходящего, об оценках действий моих однодумцев по ОУН. Опасно было писать, особенно после того, как начальником службы безопасности Вапнярский-Бошик назначил Петра Стала — человека без сердца, недалекого и подозрительного, но очень хитрого. Случись что и попади мои дневники к нему,— тогда и сам пан Вапнярский, который считался моим духовным отцом и другом, не помог бы. Не мог я писать о своих сомнениях, раздорах с самим собой, когда дело касалось нашей политики в действии. Несмотря на свою твердую убежденность в конечной победе нашего дела, я не верил в «самостийность» Украины, да еще с Кубанью и Доном, считал, что это фантастика, больная фантазия маньяков. Украина издавна была одной из сестер в могучем многонациональном государстве, сестрой преданной. Именно в те дни я это понял яснее, чем когда-либо, понял, потому что ее народ был против фашистских оккупантов и против нас, отрядов УПА. Красная Армия уже гнала немцев на Запад, а нам все больше перепадало от советских партизан. Случился по этому поводу у меня откровенный разговор с Вапнярским. Затеял его он сам, было это, правда, уже несколько позже, когда я пришел в отряд.

Мы сидели в землянке у небольшого, криво сбитого самодельного столика — Вапнярский даже боялся поставить на него бутылку с немецким шнапсом, чтобы не свалилась, она стояла на полу рядом с раскаленной печуркой и сушившимися у ее красной макушки на табуретке валенками. Вапнярский пил шнапс, рассказывал о своем походе на восток и, слегка захмелев, вдруг сказал: