Читаем Сэр Гибби полностью

Они вышли из города и шли по широкой открытой дороге, над которой раскинулось величественное небо. По обеим сторонам виднелись небольшие огороженные поля, а время от времени им навстречу попадался домик, окружённый садом. Эта была равнина, совсем простая, с еле заметными холмами и почти без единого дерева — нисколько не красивая, хотя любое место, неосквернённое человеком, остаётся прекрасным в глазах того, кто способен увидеть его истинную прелесть. Донал чувствовал — как будут чувствовать ещё многие люди перед тем, как земля, подобно наседке, высиживающей орлиные яйца, завершит своё дело и выпустит на волю небесный выводок, — что вечно идти вот так по дороге рядом со своей удивительной любовью было бы для него сущим блаженством, даже если поля вокруг заросли бы серым камнем, а хмурое небо никогда не пропускало бы ни единого солнечного лучика.

— Может быть, Вам опереться на мою руку, мэм? — спросил он, набравшись, наконец, мужества. — А то я себя чувствую, как лошадь с порванной уздечкой, когда иду вот так один.

Не успел он договорить, как Джиневра приняла его предложение. Она впервые взяла его под руку. Его рука задрожала, и он подумал, что это дрожит её рука.

— Вам не холодно, мэм? — спросил он.

— Ни чуточки, — ответила она.

— Ах, барышня, если бы все люди были сделаны из одного и того же теста, чтобы один мог сказать другому: «Я принадлежу тебе, как ты сам принадлежишь себе!»

— Да, Донал, — откликнулась Джиневра. — Хотела бы я, чтобы все мы были сделаны из того же поэтического теста, что и ты! Как было бы славно, если бы внутри у меня был колодец, откуда можно было бы черпать стихи, и песни, и баллады, когда захочется! Ведь у тебя он есть, Донал — да ты сам весь как колодец, откуда всё время льётся музыка.

Донал весело рассмеялся и вдруг запел:

— Что это, Донал? — воскликнула Джиневра.

— Да ничего! — улыбнулся он. — Просто сердце моё смеётся от радости.

— Какие дивные слова! Спой ещё раз, — попросила Джиневра.

— Не могу… Я их уже забыл, — ответил он.

— Ах, Донал! Это же было так чудесно! Неужели ты забыл их навсегда и я никогда их больше не услышу?

— Я постараюсь их вспомнить, когда вернусь домой, — пообещал он. — Но сейчас не могу. Сейчас я могу думать только об одном.

— О чём, Донал?

— О Вас, — признался он.

Рука Джиневры чуть приподнялась и снова опустилась на его руку, но стала заметно легче — как птичка, решившая было взлететь и тут же передумавшая.

— Приятно снова быть вместе, как в старые добрые времена. Правда, вокруг нет ни травы, ни маргариток… Что это такое, Донал?

Инстинктивно, почти бессознательно ей захотелось сменить тему разговора.

Место, на которое она указала, походило на огромную щель, зияющую в середине высокого холма прямо возле дороги. Щель был узкая и длинная, с одной стороны чуть освещённая лунным светом.

— Это большая каменоломня, мэм, — ответил Донал. — Разве Вы не знаете? Отсюда брали камень почти для всех домов в городе. Правда, она жутковато выглядит в лунном свете? Неужели Вы раньше её не замечали?

— Наверное, я видела, что здесь что — то есть, но никогда не обращала на неё внимания, — сказала Джиневра.

— Тогда пойдёмте, я Вам её покажу! — предложил Донал. — Там есть на что посмотреть. Вы, наверное, никогда не видели ничего подобного. Она совсем, как гранитные египетские каменоломни, — только отсюда, конечно, не доставали таких огромных камней, как те, из которых складывали пирамиды. Вы же не испугаетесь спуститься туда и посмотреть, как она выглядит при лунном свете?

— Нет, Донал, не испугаюсь. С тобой я вообще ничего не боюсь. Только…

— Ах, барышня! Как же я рад слышать от Вас такое! Тогда пойдёмте.

С этими словами, он отступил в сторону и пропустил её в узкий проход, выбитый в гранитной стене. Гибби, думая, что они зашли туда лишь на минутку, чтобы взглянуть на каменоломню и тут же вернуться обратно, остался стоять на дороге, глядя на луну и облака и тихо мурлыкая что — то себе под нос. Но когда прошло довольно много времени, а их шагов всё не было слышно, он решительно последовал за ними.