Читаем Сеньор президент полностью

Среди бумажек, обрывков кожи, тряпок, ободранных зонтиков, продавленных шляп, черепков фарфора, дырявых цинковых кастрюль, мятых картонок, книжных переплетов, битого стекла, покоробленных солнцем башмаков, старых воротничков, яичной скорлупы, ваты и объедков грезил Пелеле. Теперь он был на большом дворе, а вокруг сидели маски; он к ним присмотрелся и увидел, что это — лица, смотрят петушиный бой. Собственно, это был не просто бой, а скорей огонь — горела бумага. Один из бойцов тихо скончался под стеклянными взглядами зрителей, им очень понравились кривые ножи в кровавых пятнах. Водочный дух. Темные табачные плевки. Потроха. Жестокий отдых. Тупеешь. Дуреешь. Жарит солнце. Кто-то шел по его сну, на цыпочках, чтоб не разбудить.

Это — мать. Она жила с пьяницей, он промышлял петушиными боями. На гитаре играл хорошо, ногти — что кремень. Мучил ее очень, ревновал. Натерпелась — нелегко с таким жить, и сын родился порченый. Кумушки говорят (кому же знать!), это от луны. В полнолуние родила. Худо ей было, все перед ней кружилось — огромная голова ребенка о двух макушках, как у луны, испитые лица рожениц, а пьяница кричал, плевался, икал-ревел, рыгал.

Пелеле услышал шорох ее крахмальных юбок — ветер и листья — и побежал за ней, тихо плача.

У материнской груди полегчало. Утроба, давшая ему жизнь, всосала боль его ран, словно промокашка. Хорошо, тихо, никто не тронет! Никто тебя не обидит! Белый цветок! Беленький цветочек! Гладит его. Ласкает…

В самой далекой глубине пел пьяница:

Разве ж нет…

Да разве нет…

Разве ж нет, конфетка-детка,

Боевой петух я, детка,

Если трону лапой, детка,

Крылышко я вырву, детка![2]

Он поднял голову и сказал без слов:

— Прости, мама, прости!

Тень гладила его по лицу, нежно отвечала на стон:

— Прощаю, сынок, прощаю!

Голос отца, спившегося забулдыги, пел очень далеко:

Я живу,

Живу теперь…

С курочкой живу я белой;

Если юка хороша,

Рады и душа и тело!

Пелеле бормотал:

— Мама, душа болит!

Тень гладила его по лицу, нежно отвечала на его стон:

— Сынок, болит душа!

Счастье не пахнет плотью. Рядом склонилась тень сосны, свежая, словно речка, — целовала землю. И пела на сосне птица, не птица — золотой колокольчик.

— Я роза жизни, яблоко райской птицы, наполовину — ложь, наполовину — правда. Я роза, я же — и яблоко, каждому даю глаза, один глаз настоящий, другой — стеклянный. Кто посмотрит стеклянным глазом — видит, потому что грезит. Кто посмотрит настоящим глазом — видит, потому что смотрит. Я роза жизни, яблоко райской птицы, вымысел всякой правды, истина всякой сказки.

Тут он бросает мать, бежит посмотреть на канатных плясунов. Женщины в блестках скачут на красивых конях, грива до самой земли, не грива — плакучая ива. Повозки в цветах и в китайских фонариках катятся по мостовой неуклюже, точно пьяные. А вот и комедианты — грязные какие! Барабанщики, трубачи, музыканты разные. Клоуны раздают цветные программки. Представление в честь Президента Республики, Героя Отечества, Вождя Великой Либеральной Партии, Покровителя Молодежи.

…Он растерянно оглядел высокие своды. Канатные плясуны бросили его над нежно-зеленой пропастью, в каком-то здании. На драпировках качаются скамеечки, точно висячие мостики. Исповедальни ходят вниз и вверх, будто лифты — души возят. Наверх — ангел о золотом шаре, а вниз — черт о семи рогах. Из ниши вышла сама богоматерь, прошла через залу, как луч сквозь стекло, осведомилась, зачем он здесь, чего хочет. Он с удовольствием с ней побеседовал, — с ней, хозяйкой этого дома, медом ангелов, разумом святых угодников, кондитерской бедных людей.

Такая важная дама, а в ней и метра нет, однако все понимает, даром что маленькая. Он показал ей знаками, что любит жевать воск, она улыбнулась и разрешила взять свечку с алтаря. Потом она подобрала свой серебряный плащ — он ей был не по росту, — взяла Пелеле за руку и повела к пруду. Там плавали разноцветные рыбки. Дала пососать радугу. Ох и хорошо! Уж так хорошо, от языка до пяток! В жизни такого не было — жуешь себе воск, сосешь мятный леденец, смотришь на рыбок, а мама тебе вправляет больную ногу и приговаривает: «Исцеляй, зад лягушки-квакушки, и семь раз протруби в честь старушки!». А вот заснул на помойке — счастье и пришло!