Читаем Сьенфуэгос полностью

Разбудили его чьи-то грубые голоса и шлепанье босых ног, раздававшиеся над самой головой, скрип дерева и хлопанье парусов, и вскоре корабль закачался на волнах, сражаясь с бушующими волнами, бьющими в борта.

Утирая со лба холодный пот, Сьенфуэгос осознал, как далеко оказался от привычного мира, к тому же, пока он всё дальше оказывался от единственного места, где желал бы жить, всё вокруг беспрестанно раскачивалось.

Он чуть было с криком не бросился обратно в море, чтобы вплавь добраться до берегов любимого острова, и пусть его жизнь закончится там, где и должна, но сделал над собой усилие и прикусил губу, лишь по его детскому лицу покатились горькие и горячие слезы.

Он не мог знать, что в это сентябрьское утро ему исполнилось четырнадцать лет.

Потом его затошнило.

К вони от смолы и пота, грязного тряпья и тухлятины, человеческих испражнений и соленой рыбы добавилась жестокость моря, и вскоре Сьенфуэгос с удивлением ощутил позывы к рвоте, чего с ним никогда прежде не случалось.

Ему казалось, что он вот-вот умрет.

Ощутив тошноту и пустоту в желудке, откуда после многочисленных позывов Сьенфуэгос исторг лишь горькую желчь, наполнившую рот и глотку, и не понимая, как почти все остальные, что это всего лишь естественная реакция на первое плавание, пастух в самом деле решил, что настало последнее мгновение его жизни. Уж лучше бы он схватился с капитаном де Луной в своих прекрасных горах.

Умереть взаперти — что может быть хуже для человека, всегда бывшего самым свободным существом на земле! Умереть в грязи, среди рвоты и желчи; среди всей этой невыносимой вони, одиноким и всеми забытым. Хуже этого может быть лишь смерть вдали от Ингрид!

Его мучения продолжались бесконечно долго, однако умереть ему было не суждено.

Он так и болтался где-то посередине, не понимая — стоит ли ему расстаться с жизнью или ухватиться за нее — ведь отныне существование лишилось всякого смысла, поскольку вместо лесов и лугов, солнца, света и ветра — всего того, к чему привык Сьенфуэгос, ему осталась лишь грязная и вонючая дыра, в которую едва проникал свет, освещающий двух крыс, что пожирали рвоту.

Пастух закрыл глаза и принялся молиться единственному божеству, которое знал: прекрасному телу любимой, умоляя ее явиться, чтобы снова перенести его в рай, неизменно представляющийся ему в виде той маленькой чистой лагуны, где они всегда купались. Он мечтал об этой лагуне как о последнем приюте, где наконец окончатся их страдания, совершенно потерял счет времени и перестал понимать, где находится, когда вдруг чья-то тяжелая босая ступня грубо пнула его под ребра.

— Эй, ты, бестолочь! — раздался над ухом чей-то злобный хриплый голос. — Хватит валяться! Вставай давай, или я сделаю из тебя отбивную!

Сьенфуэгос в растерянности захлопал глазами, отупело глядя на сердитого моряка. Тот не стал дожидаться ответа и пнул его снова.

— Что случилось? — еле слышно прошептал Сьенфуэгос.

— Что случилось? — вновь прорычал тот же голос. — Случилось то, что на корабле слишком много бездельников, за которых приходится отдуваться другим. Если у тебя морская болезнь, то советую поискать другое место. Ты пришел сюда работать, а не бездельничать, чем ты сейчас и занимаешься! Встать, я сказал!

С этими словами моряк бесцеремонно ухватил его за ухо и, выкручивая его железными пальцами, заставил подняться на ноги и поволок в сторону трапа, не обращая внимания на возмущенные крики.

Затем его пинком вытолкнули на палубу.

— Вот еще один!

Не успел Сьенфуэгос даже выпрямиться во весь рост, как кто-то поставил прямо перед ним ведро и швабру и тут же сурово приказал:

— А ну берись за дело и начинай драить палубу, а не то я тебе ребра переломаю!

Поначалу Сьенфуэгос, казалось, совершенно не понимал, чего от него хотят, ведь прежде ему никогда не приходилось ничего мыть, а набор слов, которыми он привык пользоваться, был весьма ограничен; однако к тому времени, когда его глаза привыкли к нещадному полуденному солнцу, он уже вместе с тремя другими подростками добросовестно ползал по палубе на коленях, тщательно оттирая старые изношенные доски. Довольно скоро до него дошло, что нужно делать, если он не хочет, чтобы его снова пнули под ребра или оттаскали за уши.

Он приступил к работе, стараясь держать голову как можно ниже, чтобы никто раньше времени не обнаружил, что он беглец, за поимку которого предлагают десять золотых. А когда стемнело, появился какой-то грязный коротышка, поставил перед ними бадью с вонючим варевом и стал черпать его оттуда огромной почерневшей поварешкой.

Едва Сьенфуэгос увидел темные бобы и кусочки репы, подрагивающие в такт ходу корабля в густой вязкой жидкости сомнительного цвета, как его едва не стошнило горькой желчью прямо в миску. К счастью, ближайший из товарищей по несчастью проворно выхватил посудину у него из рук.

— Что ты делаешь? — в ужасе воскликнул он. — Не хочешь есть — отдай мне. Просто умираю с голоду!