Читаем Семмант полностью

В самый разгар читательского интереса я вдруг резко сменил стиль и форму. Историй о нас с Адель больше не было – ни одной. Мы будто разъехались по разным странам, и я писал ей письма, одно за другим. Все они были не о ней – обо мне.

Я называл их нарочито-просто: «Первое письмо к Адель», «Второе письмо к Адель». Третье, пятое, восьмое… Что ж до содержания, оно не претендовало на простоту и ясность. В нем была борьба, соперничество – кто кого? Ее сексуальность или мое… – как обозначить это «мое»? Мне казалось, что сам вопрос уже должен заинтересовать не на шутку.

«Если б мне пришло в голову сменить пол, то получилась бы вдохновенная блядь. Если же из женщины я решил бы обратиться в мужчину, то стал бы воином, не иначе. По-моему, у меня неуравновешенный инь. Или янь», – писал я в одном из них.

В другом фантазировал:

«Однажды моя подруга прошла, не имея на себе одежды, от бассейна к сауне и обратно под взглядами десятка обнаженных мужчин. С непривычки это так ее возбудило, что я тут же оказался забыт, вытесненный нахлынувшими мыслями. Потом оказалось, что это навсегда, больше я ее не заинтересовал ни разу – а ведь до того была нешуточная страсть. Так находят лекарство от любви – и сразу просят двойную дозу!»

Или еще:

«Говоря откровенно, насекомые страшны, у них жуткие нравы. Не успеешь завершить любовный акт, как вместо объятий партнерша отгрызет череп. Но и там лезут в световое пятно – даже зная правила игры. Стыдитесь, вы, лживые в своем искусстве – оттого, что знаете правила игры. Все равно всегда главенствует искренность!»

Форум молчал поначалу – аудитория была озадачена. Они не знали, как реагировать, но потом кто-то высказал робкое одобрение, и за ним потянулись прочие. Я понял: мой замысел удается – и стал жестче, злее.

Я писал, яростно стуча по клавишам:

«Каждое перевоплощение имеет смысл. В трясине серости и скудных порывов там и сям разбросаны жесткие кочки. Они держат давление, пусть небольшое. Фокус в том, чтобы отыскать их глазом, нащупать конечностями, обрести равновесие. Упереться всеми четырьмя – или пятью, шестью, сколькими наловчишься. Потом не так уж трудно улучить момент и плюнуть лезвием, припасенным на языке. И выпустить вслед огненный сполох – чисто для эффекта. Жаль, что вдобавок не хлестнешь хвостом по болотной жиже – баланс все-таки не так уж надежен. Но гребень на шее можно и распушить – будто настал брачный период. Дело, конечно, не в самках – они медлительны и подслеповаты. Дело в том, чтобы кто-то оспорил – если рискнет. И тогда, хоть кончились лезвия, можно пытаться испепелить взглядом… Вот, так и рождаются легенды!»

Ранним утром, поглядывая в окно, я строчил:

«Вставать с рассветом. Бродить в одиночестве по улицам, мокрым от ночного дождя. Это единственный способ установить контакт с городом, не знающим снисхождения. Только в это время ты с ним наедине».