Читаем Семья полностью

– Пойдем далее. Не исполняя законов, я тем самым делаюсь преступником. Подумайте – перед несколькими мировыми державами! Просто сидя здесь и распивая чай, я оскорбляю и нарушаю права и законы трех держав: Японии, Китая и России. Если я появлюсь в России – меня посадят в советскую тюрьму; если я переступлю границу концессии – меня посадят в японскую тюрьму. Мои несколько шагов по твердой земле поднимают против меня целые государства. Но я сижу здесь, и даже этот факт каким-то таинственным образом оскорбляет Японию и несносен кое-кому из русских эмигрантов. Я еще жив только потому, что эта британская концессия защищает всех своих резидентов от внешних преследований, точнее, она защищает не человека, а свои суверенные права. Не из человеколюбия или жалости она дает мне свое покровительство, не потому, что я – стар или я – ученый, труды которого по геологии Англия имеет во всех университетских библиотеках, – нет, они защищают меня потому, что мне случилось нанять здесь комнату, на земле их концессии. Будь я темная личность, грубый и вредный человек, они поступали бы со мной точно так же. Они меня защищают на том же основании, как мы все защищали бы эту нашу собаку, потому что она живет в нашем доме. Кто же делает жизнь такой нестерпимой для среднего человека? Правительства? Но не является ли их задачей, для которой они, собственно, и придуманы, облегчать, именно облегчать жизнь и именно среднего человека. И еще: почему они все действуют по отношению ко мне одинаково, если они существуют на разных базисах и руководствуются противоположными доктринами? Вам не кажется, доктор, что правительства уже сошли с ума?

– На это трудно ответить.

– Продолжаю. Если какое-либо правительство – с очевидностью для всех – сошло с ума, почему его коллективно не запереть бы в дом умалишенных, как это делают со средним человеком. Это ваше дело, доктора психопатологии! Что говорит ваша наука? Какой ваш критерий, чтобы или отпустить человека гулять по свету, или запереть его на замок? Как вы узнаете, кто из сидящих перед вами уже опасен для общества? Как Вы, доктор, знаете, что Вы сами в этот момент вполне нормальны и имеете право произносить суждение о другом?

Доктор ничего не ответил на это.

– Перейдем к Вам лично, дорогой доктор. Я преклоняюсь пред Вами, – и профессор ему действительно поклонился, – слыхал о ваших талантах, о замечательных хирургических операциях, о вашей доброте и любви к человечеству. И что же? Человек, скажем, Сталин, вздумает преследовать Вас почему-то, и Вы, человек вообще большого мужества, бежите к другому хозяину, скажем, к Гитлеру. Потом Гитлер вздумал Вас преследовать, и Вы – с еще большим мужеством – бежите сюда, где всякий японский полицейский, на минутку вообразивший себя Наполеоном или Чингисханом, может безнаказанно убить Вас, если пришел такой момент вдохновения и в его револьвере есть пуля. Вы – нормальный человек, он – сумасшедший, но это он убивает Вас, а не наоборот. Вы держите его на воле, чтобы он убрал Вас с земли. И все же Вы считаете, что честно служите и науке, и человечеству. Считаете?

– Мм… – произнес наконец доктор.

– Допустим, Вы начали догадываться, что местное правительство, войска, полиция и часть населения уже сошли с ума. Что делаете Вы? Вы отсылаете жену в совершенно фантастическую страну, где публика бегает в припадке «амок»[7] между обедом и вечерним чаем, чтобы ваша жена поискала там уголок для мирной и спокойной жизни. Если Вы позволяете так обращаться с Вами – прекрасным, благородным, образованным и добрым человеком, – с Вами, а значит, и с частью человечества, подобной Вам, – и молчите, и будете молчать до смерти, то есть пока Вас все-таки убьют, то, скажите же мне, доктор, кто тут сумасшедший – Вы или ваши преследователи?

– Если Вы так ставите вопрос… – начал было доктор и опять замолчал.

– Ну вот, – уже весело подхватил профессор, – научно Вы знаете все о человеческом мозге, а вот не ответили мне ни на один вопрос. Это и есть участь точных наук; точно они неприложимы к фактам жизни. Ну, поставьте все это на базис здравого смысла, как Вы знаете, не оправдываемого научной философией. Что происходит? Вы самоотверженно живете для того, чтоб сохранять гибнущему миру его безумцев. Они же хотят Вас уничтожить. Они не понимают, что Вы – специалист по нервным и мозговым болезням – нужны им больше, чем хлеб и воздух. Видите, до какой степени они уже помешались? Можно, конечно, молиться, скажем, на Гитлера, но кто же захочет предоставить ему для трепанации свой собственный череп? И хотя Гитлера нетрудно найти, потенциально их много и делается все больше, на Гитлера не учатся по десять лет и не сдают экзамена, – такого же хирурга, как Вы, надо ждать лет двадцать, пока он выучится и приобретет опыт. Вы, доктор, Вы делаетесь необходимейшим человеком во всяком нынешнем обществе. Но Вас гонят те, которых Вы уже лечили или еще будете лечить. Доктор, доктор, хорошо ли Вы поступаете в отношении здоровой и несчастной части человечества?

Доктор Айзик чувствовал себя неловко.