– Не называли ли Вы ее и тогда блудницей? Если да, уходите скорее, пока Гарри Вас не увидел. Какое уж тут моральное руководство на христианском базисе, когда Вы сами далеко не христианка. Вы вошли под ложным предлогом. У Вас какие-то другие цели.

– Как Вы смеете! – вскрикнула мисс Пинк.

– Но позвольте, позвольте, – старался объяснить профессор, – в Вас нет двух основных качеств христианства: любви к ближнему и смирения. Вам нужны доказательства? Отлично. Идя сюда, как много нищих Вы встретили и прошли мимо? Почему, например, Вы не отдали вашего мехового жакета дрожащим от холода? Вы обязаны отдать, если Вы читали Евангелие. И не только жакет, но платье и даже рубашку. Настоящий христианин шел бы «БОС и НАГ» сегодня в Тянцзине.

– Что? – сказала мисс Пинк, вставая. Идея наготы ее оскорбила. – Какая дерзость!

– Это не дерзость. Это – текст.

Она, уже не слушая, направлялась к двери.

– Позвольте, позвольте, – почти кричал профессор, забегая вперед и загораживая ей дорогу. – Вы не можете так уйти! Дайте же мне хоть ваше моральное руководство, если Вы удерживаете для себя ваш меховой жакет…

Она понимала его слова в прямом смысле: он покушался – пока косвенно – на меховой жакет. Между столом, профессором и стеной было очень узкое пространство, она не могла пройти, не задев его. Ей казалось, как только она его заденет, он ее и схватит. Она – сильнее, конечно, но кто знает кто еще скрывается в этой трущобе. Она ясно видела, что погибла.

– Это ваш долг – объясниться, – настаивал профессор, пытаясь взять ее за руку. – Вы ведь дорожите своим честным именем, не правда ли? Вы входите в частный дом без приглашения, под ложным предлогом. Вы называете одну из обитательниц именем, которое заставляет думать, что Вы приходите откуда-то, где не знают приличий. Вы выдаете себя за общественного деятеля, но убегаете при первом вопросе о характере вашей деятельности. Вы понимаете, какое это производит впечатление в кругу культурных людей? Вы не можете не понять, Вы – не молоды, мы приблизительно одних лет, христианское ли ваше поведение, не говоря уж об апостольском? Зачем Вы шли сюда и что Вам нужно? Человеческое достоинство обязывает Вас не лгать. Дайте прямой ответ!

– Дайте мне пройти, – задыхаясь, шептала мисс Пинк. Она уже дрожала от страха.

Вдруг – и еще от большего страха – задрожал и профессор. Его лицо исказилось. И тоже страшным шепотом он спросил:

– А… а… у Вас ДВЕ руки?

Мужество покинуло мисс Пинк, и она вдруг отчаянно закричала:

– Спасите!

Этот крик отрезвил профессора.

– Вы боитесь меня, мадам? – спросил он с удивлением и облегчением. Затем, открыв дверь и галантно отойдя в сторону, он поклонился: – Пожалуйста, мадам! Я больше не задерживаю Вас. Будьте здоровы! Благодарю за любезное посещение.

Мисс Пинк ринулась в коридор и вон из дома.

Глава четырнадцатая

Жильцы дома слышали, что в столовой шел громкий разговор. Раскаты голоса профессора отдавали гневом. Резкий крик мисс Пинк вспугнул всех, кто его слышал, но вмешиваться было поздно – все видели, как она выбежала из дома. В столовой они нашли профессора уже спокойного как ни в чем не бывало. Однако же Ирина чувствовала себя виновной в том, что подвергла профессора испытанию милосердием мисс Пинк. Чтобы загладить угрызения совести, она всех пригласила на чай с печеньем и угощала тут же в столовой.

Мать, возвратившись домой, нашла всех вместе, мирно беседующими в столовой за чаем.

– Аврора! – приветствовала ее Ирина, и ее голос был и очень печален, и очень ласков. – Вот и ваша чашечка чаю.

Когда все разошлись, Ирина задержалась в столовой.

«Она хочет что-то сказать мне, – подумала Мать, – и что-то печальное».

– Вот что, – начала Ирина и отвернулась к окну, чтобы Мать не видела ее лица. Как бы внимательно рассматривая что-то во дворе, она сказала без всякого выражения в голосе: – Американская армия оставляет Тянцзин четвертого марта. Через десять дней.

И Мать, как когда-то Бабушка ответила Лиде, сказала:

– Десять дней – это долгое время. Еще десять дней счастья.

– Не правда ли? – Ирина быстро обернулась и засияла улыбкой. – Как человек делается жаден! Когда-то, до встречи с Гарри, в китайском доме, где все было мне чуждо и тяжело, и неприятно, я, бывало, мечтала об одном дне счастья. Теперь я плачу о том, что их осталось десять. Как хорошо Вы это сказали!

Улыбаясь, она подошла к Матери.

– Вы лягте и отдохните, Аврора, – говорила она, заметив, как Мать утомлена, но не подавая вида, что заметила это. – Я сделаю всю работу за Вас, пожалуйста, пожалуйста. Вы лягте на диван и командуйте! – И она уже укладывала Мать, снимала с нее тяжелые и мокрые ботинки, принесла ей для смены свои шерстяные чулки, помассировала холодные ступни ног – и отправилась на кухню. Лиде она посоветовала оставить все и идти к Матери.

– Она что-то выглядит нехорошо.

Не зная, чем помочь, Лида сказала:

– Знаешь, мама, в церкви пели сегодня «Покаяния отверзи ми двери», хочешь, я сейчас для тебя спою?

– Спой.

– Я вот только Петю позову. Одним голосом спеть выйдет не то.