Читаем Семья полностью

Рассветало. Утро проникало в столовую, и ее убогие стены выступали из мрака. Шесть связанных стульев, и на них, скрючившись, спит Лида. Старый неуклюжий буфет с треснувшей дверцей. Стол. Даже это убогое имущество, взятое в долг, еще не было выплачено и не вполне принадлежало Семье.

И Матери казалось: если б хорошо отдохнуть, если бы полежать в постели неделю, и чтобы всю неделю была хорошая пища, не в долг, а оплаченная… Если б совсем не работать неделю: не крутиться по кухне, не бежать на базар, и главное, главное – не думать о деньгах… Ей казалось, случись так, она бы исправилась. Ее душа, отдохнув, посветлела бы. Ум, рассеянный в заботах, собрался бы, сконцентрировался. «Я стала бы лучше, – думала Мать. – Я была б веселее с детьми. И им было бы больше радости».

Лида задвигалась, и шесть связанных стульев заскрипели. В комнате стало еще светлее, и выступившие новые детали бедности делали ее еще печальней. Стол был сильно поцарапан. Стены были в пятнах. Потолок посерел от времени. Лида была укрыта рваным одеялом и заплатанным Бабушкиным пальто. На притолоке двери были следы грязных Диминых пальцев, и это последнее дало новый ход ее мыслям.

Миссис Парриш, в ее новой манере говорить – спокойной и вежливой, просила Мать уделить ей время, чтобы обсудить кое-что наедине. Она предложила усыновить Диму и увезти его в Англию. Первым движением чувств Матери была обида. Она была оскорблена. Что же он – вещь? Взять, увезти… Она немедленно отклонила предложение в немногих холодных словах:

– Мы не отдаем никому наших детей. Да, даже если мы бедны. Страдаем все вместе. Благодарю Вас.

Она так была удивлена неуместностью предложения миссис Парриш, что как-то сразу забыла о нем, как о чем-то несуразном, о чем смешно было бы думать. Но сейчас она видела дело иначе: со смертью Бабушки Дима стал одинок. Большую часть дня он проводил то с Черновым, то с миссис Парриш, то с Собакой. И она думала: «Я не должна этого так оставить. Что делало счастливым Диму с Бабушкой? Она смеялась с ним, рассказывала ему что-то, интересовалась, чем и как он играет. Как найти мне время, чтоб делать то же?»

В это время раздался шум на улице, у калитки. Кто-то стучал в нее, и чьи-то голоса настойчиво звали Кана.

«Не встану, – решила Мать. – Что бы там ни происходило, не встану. Я хочу наконец подумать толково и без помехи о моих делах».

Но голоса все звали: Кан! Кан! Кан! – и кто-то упорно стучал в калитку.

– Не встану, не встану, – повторяла Мать. – Стучите сколько хотите. Я – человек. Это мое право думать иногда без помехи.

Послышался сердитый голос Кана. Он побежал к калитке. Раздались возгласы удивления, вопросы! Разговор шел быстро и по-китайски.

– Не встану, – шептала Мать. – Один раз поставлю на своем.

Вдруг раздался тонкий и резкий крик. Это был голос Кана.

Крик выражал ужас и отчаяние.

Вмиг Мать была на ногах и одета.

– Лида, Лида, – будила она. – Встань поскорее, оденься. Что-то случилось с Каном. Разбуди Петю.

Лида сонно улыбнулась: «Что-то случилось с Каной?» Она сладко потянулась, еще не понимая слов: «Что-то случалось с Каном?»

Но Мать уже выбегала из дома. На ступенях крыльца сидела старуха китаянка в ужасных лохмотьях. Ее седые космы не покрывали лысины на макушке. Красные воспаленные глазки плакали. На коленях она держала мальчика. Он был грязен, испуган и жалок.

Это было все, что осталось от многочисленной семьи Кана. Деревня была разрушена японцами, и беженцы-земляки доставили Кану его единственного теперь предка и единственного потомка.

Перед этой старухой Кан стоял в самой почтительной позе. Он кланялся и плакал. Она отрывисто рассказывала ему, кто и какой смертью погиб. Она говорила бесстрастно, как будто бы рассказываемое случилось давно-давно и уже потеряло значение и интерес.

Узнав, в чем дело, Мать отшатнулась:

– Боже мой, будет ли этому конец? Я устала. Я не могу больше никого устраивать, не могу хлопотать. Покоя! Покоя!

Но она не сделала и шагу в сторону, как сердце ее смягчилось.

– Кан, проведи старую леди в кухню. Покорми ее, потом устрой в чулан. Сегодня ты не работай, оставайся с нею. Скажи, что будет нужно. Если найдется в доме, я дам.

Ей стало легко на сердце: «Некогда думать – и не надо. Займусь работой». И она уже соображала: «У мальчика больные глаза. Есть бесплатная глазная лечебница. Лида узнает адрес. Старуху надо вымыть и причесать. Нашей одежды она не наденет, но подушку я ей дам, она возьмет. Чью подушку отдать – мою или Лидину? Отдам, которая похуже».