– Ама, Ама! – сказала миссис Парриш, появляясь в дверях. – Как твои мысли? Лучше?

– Хуже, – мрачно ответила Ама. – Недавно я спросила одну сестру-китаянку, которая мне очень нравится: «Что мне делать, если у меня грешные мысли?» Она ответила: «Молчи, и никто не будет знать. Тут тебя будут любить, и там (Ама показала иглою на потолок) у тебя нет свидетелей».

– А почему, Ама, ты просто не выйдешь замуж? – спросила миссис Парриш. – Ты говорила, что игуменья тебе советовала это же самое.

– А за кого я выйду? За язычника? – Нельзя. За протестанта? – Нельзя. За белого? – Не возьмет. А как Вы думаете, сколько в Китае молодых китайцев, холостых и католиков? Я еще не встретила ни одного. Если он хороший католик, то он – монах. Значит, не жених. Но я тем утешаюсь: редко замужние женщины делались святыми. Девство ценится очень. Были святые, о которых только и известно: молчали и не вышли замуж. Но молчать мне труднее, чем не выходить замуж.

– Кто выходит замуж? – спросила Лида, входя. – Ама, это Вы выходите замуж? Вы очень любите своего жениха?

– Шт… Шт… – зашипела Ама в страхе и даже отшатнулась, как будто бы ад с его дымом и пламенем раскрылся у ее ног. – Мне запрещено думать о любви. Мне сказано: попробуй начать думать о любви – и ты уже не сможешь остановиться.

– Довольно, – сказала Бабушка. – Мы достаточно наговорились на сегодня.

– Из-за Амы у нас у всех появились дурные мысли, – смеялась миссис Парриш.

Глава двадцать четвертая

– Миссис, – обратился Кан к Бабушке, – у калитки стоят три черные дамы. Они спрашивают, можно ли им войти.

Бабушка быстро поднялась со стула:

– Таня, это, наверное, игуменья приехала. Скорее постели белую скатерть. Кан, вскипяти чайник. Дима, уведи собаку из дома. Лида, не ходи в халате, оденься. Петя, ты – старший в семье. Пойдем со мной встречать игуменью. – И торопливо, но с достоинством она направилась приветствовать прибывших.

Три черных фигуры стояли в рамке раскрытой калитки. Впереди – игуменья, несколько позади – две монахини.

В наружности игуменьи не замечалось ничего величественного. Очевидно, крестьянского происхождения, она была приземиста, с круглым и добродушным лицом, суетливая, любопытная, как бы постоянно взирающая на интересное и забавное зрелище. За ней, как тонкая черная свеча, возвышалась сестра Марионилла. Ее молодое еще лицо было поразительно, незабываемо. Бледное и тонкое, классических очертаний, на нем застыло выражение подавленного горького страдания. Глаза ее были опущены долу. Если изредка она подымала их, они обжигали, как пламя. Казалось, что огонь горел внутри ее тела, и от этого она и страдала. За три дня, что она провела в пансионе № 11, никто не слышал ее голоса. Другая монахиня, мать Анастасия, была старая, полная, брюзгливая, и глаза ее выражали подозрение и недовольство.

При виде выходящих из дома Бабушки и Пети она только чуть сузила глаза, и стало ясно: где бы ни была мать Анастасия, что бы ни увидела, ничто никогда не заслужило и не заслужит ее одобрения.

Когда Бабушка подошла к калитке, три черные фигуры склонились в низком, безмолвном поклоне. И Бабушка поклонилась также низко и безмолвно. Прошло две-три секунды.

– Добро пожаловать, матушка игуменья! Милости просим, дорогие сестры! – И, снова кланяясь, она пригласила их в дом.

Медленно и торжественно все направились к крыльцу, где на ступенях ожидала их Мать с поклоном. И тут сразу же обнаружилось, что игуменья не умела долго сохранять спокойствие и церемониальное обращение, слишком для этого она была молода сердцем, жива и любопытна. За короткий промежуток – от калитки до крыльца – она несколько раз нарушила этикет, и всякий раз это вызывало выражение искреннего и интенсивного страдания на лице матери Анастасии. Казалось, они были связаны какими-то для глаза невидимыми узами, и все, что делала игуменья, сейчас же отзывалось тяжкой реакцией в сердце матери Анастасии.

– Упадет горшок-то! – воскликнула игуменья, показывая пальцем вверх, где на перилах балкона действительно в опасном положении стоял горшок с геранью. Миссис Парриш дремала около, и локоть ее чуть-чуть касался герани.

– Да, как на голову кому горшок упадет-то, беда! – продолжала игуменья и посоветовала: – Убрать бы!

Из-за угла дома вдруг сверкнула пара кругленьких глаз. Высунулась собачья морда. Это Дима хотел хотя бы мельком показать Собаке гостей. Надо бы пройти мимо, но игуменья остановилась и защелкала языком:

– Иди сюда, собака. Да какая страшная! Ну, урод! А то, может, такая порода?