Читаем Семейщина полностью

— Старинные времена ты не равняй, — затряс бородою Елизар Константиныч. — Мы одни тогда на всю округу были, Мосей не сновал, чугунка не гремела… Народ к нам шел — не к кому боле. Шлялись с товаром по деревням, — молоды, на ногу проворны. Теперь осели, сидим… Олекминских пропойц с золотом поджидаем, а их поменьше стало, да и те возьмут да и напрут городского товара всякого. Опричь того, пошибче тожно на казну богатый мужик старался. И казна-то нынче не та…

— Что говорить — не те времена, — удостоверил Панфил Созонтыч, в свое время разжиревший на казенных подрядах.

— Я и спрашиваю, что делать, куда кинуться.

Вопрос хозяина повис в мутном, точно запыленном воздухе, дверь нежданно рванулась. Все повернули головы к порогу, где, шоркнув по песку подошвами гутул, в синем далембовом халате стоял братский. Он медленно снял островерхую шапку, обнажил круглую бритую голову, того медленнее сунул за кушак плетку.

— Здорово живешь, — с поклоном протянул вошедший.

— А, Цыдып!.. Здорово, — Елизар Константиныч брезгливо оглядел засаленную одежду старого тугнуйского знакомца. — Проходи, гостем будешь.

— Ничего… маленько постоим.

Цыдып поздоровался за руку с мужиками, затем вернулся к дверям и присел на порог.

— Сдалече сейчас? — спросил староста.

— С Тугную. Табун сдал… да поехал.

Хозяин кликнул девку. Перед новым гостем поставили табурет. Пистя набросила на него замызганный рушник, принесла деревянную чашку дымного чая, кусок хлеба.

— Пей, тала… (Тала — друг, приятель (бурятск.)) рассказывай, — радушно бросил к порогу Елизар Константиныч, а про себя выругался: перебил, нехристь, беседу своих людей, перебил в самом важном месте.

А Цыдып, бедный улусный пастух, в покорно-выжидательной позе сидел на пороге, невозмутимо схлебывал горячий чай, — ждал речей хозяина.

«Ишь расселся… и кто его впустил?»

Воспаленными от трахомы миндалинами глаз Цыдып как бы нехотя скользнул по лавкам в переднем углу, — какое ему дело до этого сборища чуждых ему бородатых мужиков? Но им было уж до него дело: его неожиданный приход явился как бы ответом на вопрос хозяина: куда кинуться?

«А-а!.. знаем… кинемся!» — читалось в пьяных помутневших глазах.

— Что прибег, сказывай… что молчишь? — встрепенулся Елизар.

— Рассказать-та недолго, Елизар… — уныло заговорил Цыдып. — Не возьмешь ли покос-то?.. Ходил к Намсараю, к ламе ходил — никто покос не возьмет, самого косить заставляют да им сено отдать. А когда косить будешь? Силы нету, время нету. Трава горит… жалко. А самому сена надо — корове зимой давать надо.

— Ну и жох этот ваш Намсарай! Прижал, говоришь, вашего брата? — оскалился Левон.

— Как есть прижал… чисто прижал, — тем же унылым равнодушным голосом подтвердил Цыдып, только морщинки под глазами чуть, дрогнули. — Дороже бери покос, Елизар. Самому сил нету. Сам косить буду, пособлять буду… Намсарай шибко худой мужик, совсем даром хочет.

— Скрутил, видать?.. Ладно, возьму. Не обижу.

— Вот спасибо… Сейчас маленько зеленей чай… мука давай.

— Утресь получишь…

Привязав некормленого коня тут же под навесом, Цыдып заночевал в Елизаровой завозне… В горнице ночь напролет вьюжила шумная пирушка. Если б кто подкрался со двора к освещенному окну горницы, он услыхал бы писклявый, захлебывающийся в радости, голос Астахи Кравцова:

— Так, так, тестюшка… так! Что на них, поганых, глядеть. С паршивой овцы хоть шерсти клок… В пятом году у них земли отбирали да заганским мужикам отдавали… Что на них глядеть!..

С гудящими головами поднялись с лавок поутру Елизаровы гости. Утренняя прохлада не освежила их…

Елизар Константиныч велел не расходиться, вывел из конюшни лошадей:

— Поедем от меня… Меньше шуму, огласки. Где там бегать вам за своими конями!

Он толкнул под бок спящего в телеге Цыдыпа, приказал скакать следом.

— А чай?.. А мука?

— Потом получишь… опосля, — нетерпеливо отрезал хозяин. — Сперва покос кажи, — какой еще есть.

Все, будто по команде, сели на коней и через гумно, безлюдной речкой, в тихий розовый час выскочили на Тугнуй.

Один староста Левон шагнул через калитку в улицу — у него объявились срочные дела.

7

Сельский писарь Харитон, подтянутый и строгий, первейший на деревне грамотей, славился средь никольцев беспорочным и тихим житьем, трезвым нравом, справедливостью, неуступчивостью в правом деле. Никто уж и не помнил, когда сел Харитон за писарский стол. Говорили, что появился он из дальних деревень. Мужики привыкли уважать молчаливого писаря-бобыля, его дельными советами никто не пренебрегал, к нему шли разрешать тяжбы и по слову его мирились. Днем ли, ночью ли кисть его правой руки находилась в непрестанном дергающемся движении, ровно наигрывал писарь на незримой бандуре; трясучей рукой он лазил за пазуху, раздавал письма, ею же чесал в квадратной своей голове, держал иногда хлеб — и все с приплясом, но писал левой. Каждый малолеток на деревне знал Харитона и, завидя его в улице, бежал к калитке: бабы постоянно стращали детей трясучим писарем.

— Вот отдам те писарю! — закликали матери ревунов. Малыши крепко, до родимчика, боялись Харитона, взрослые уважали и слушались его…