Читаем Семейщина полностью

Если в рыбалочные годы Дементей Иваныч не очень-то задумывался о батьке, о мачехе, о том, какой ущерб причинили они, да и причинят в дальнейшем его достатку, то теперь, осев в деревне и окунувшись в мелкую повседневность двора, он вновь и вновь вспоминал, что у него угнали скотину, которую он собирался продать Мосею… увидал вдруг, что батька не вкладывает в общее хозяйство свои ямщицкие копейки и что все эти годы старик с мачехой выезжали в страду и сенокос на дюжих спинах внучат.

— И что такое… оказия! — попрекая жену, возмущался Дементей Иваныч. — Пошто ж ты за делом без меня не ладно присматривала? Матка — она чужая, не ее горбом нажито.

Устинья Семеновна взметывала черные брови:

— Что ты, Иваныч, окстись… Батюшка с матушкой на добро наше не зарились… И повадки у них такой нету… Максима за хозяина оставлял, — добавляла она в свое оправдание.

— Максим, Максим! — вспыхивал Дементей Иваныч. — Ему дед батьки родного дороже, деду он первый потатчик… Охотники!

Слушая эти речи, Максим улыбался и помалкивал. Он знал, что отцовская вспышка будет недолгой. Он был уверен, что у отца нет никаких резонов серчать на деда.

2

Зима выдалась буранная, снежная, мягкая. Нахохлились охлопни изб, лебяжьим пухом прикрылись сараи и омшаники. Сопки еще более округлились, одутловато вспузырились назьмы на гумнах и за околицей, а в степи — белым-бело.

На Николу зимнего Иван Финогеныч с женою нагрянул в гости к веселой своей дочке. Увидав в окно козулью доху батьки и закутанную в шаль мачеху, Ахимья Ивановна побежала распахивать ворота.

— Нечаянных гостей принимай, доча! — весело крикнул старик из кошевки.

— И то примаю: не проглядела!

В чистой избе, не снимая шуб, гости перекрестились, а затем уж разделись и прошли вперед.

— Ну, здоровате.

— Здоровенько, — привстал с лавки Аноха.

— Здоровенько, — повторила Ахимья с легким поклоном.

— Как живется? — по порядку спросил Иван Финогеныч.

— Слава богу. Как вы?

Из кути и с лавки посыпались девки — в ноги деду.

— Ровно воробьи, — усмехнулся он.

— Чем-чем, а девками богаты, — умилился круглолицый Аноха Кондратьич. — Хоть и сбываем старших помаленьку замуж, а переводу им в избе нету…

Ахимья Ивановна спросила отца:

— Прямо с Убора или домой заезжали?

— Мой дом теперь на станке, — отозвался Иван Финогеныч. — Какой тут дом, ежели не живу столь годов…

— Значит, у брата Дементея не были?

— Что у него делать, — неприязненно ответил Иван Финогеныч… Ахимья Ивановна разом переметнула речь на другое.

За столом, попивая чаек с горячими оладьями, Иван Финогеныч разговорился о своем ямщицком житье-бытье:

— Так и живем в малолюдье, худа от того не видим, греха лишнего на душу не примаем…

Палагея зачем-то вышла в горницу, и старик добавил:

— Домовитую бабу господь мне дал, не пожалуюсь.

— Пильнует (Пильнует — бережет, заботится) матка домашность, сама приметила, от людей слыхала, — подтвердила Ахимья Ивановна. — Всем угодила матка, одному Дементею…

Но она оборвала, не кончила речь: батька вдруг затряс узловатыми своими руками, блюдце заходило в пальцах… спохватилась баба, да поздно.

Иван Финогеныч почувствовал, как что-то нестерпимо горячее подступило изнутри к горлу, сжало, задушило.

— А! — багровея, вскрикнул он. И все поняли, что у старика вскипело сердце и лучше примолкнуть. — А! Он еще чернить ее вздумал! Какая ни на есть, не родная, а мать! Уважать должон! Не я ли сопли ему подтирал… не я ли избу ему оставил, кабану?.. Забыл, вишь!.. В богатеи полез! Ты подумай! — не понижая голоса, крикнул он прикусившей язык Ахимье. — Подумай! Прикатил намедни на Убор… я уехадчи с почтой был… он и прицепись к ней. Вы, говорит, на моих конях с батькой себе капитал наживаете. Вы, говорит, обобрали меня… И пошел, и пошел…. Капитал! Не по себе ли мерит, антихрист! Капитал и есть — гроши… А кони? Кони Андрюхины, пополам дарены…

Долго бушевал старик, возмущенный несправедливыми притязаниями сына, но наконец поутих.

— Рехнулся, что ль… — уже спокойнее проговорил он.

— Как есть рехнулся… Хэка, паря! — рискнул Аноха Кондратьич, заметив, что лицо старика принимает обычную серую окраску и гневная буря помаленьку гаснет.

Иван Финогеныч не жаловался. Нет, он не искал защиты у дочки и ее мужика — он не нуждался в этом, — он только хотел предупредить их, что в семье объявился враг, подтачивающий устои ради своей корысти.

— Дементей! — всплеснула руками Ахимья Ивановна. — Кто бы подумал… На батькино добро зариться стал.

— И какое то добро, прости господи! — ввернула Палагея.

— Я и говорю. Своего невпроворот, — осуждающе покачала головою Ахимья Ивановна. — Это ль не бедынька!

В это время дверь в сенцы распахнулась и в клубах морозного пара перед сидящими за столом предстал Дементей Иваныч.

— Хлеб да соль, — перекрестившись, сказал он.

— Хлеба кушать! — пригласил Аноха Кондратьич.

Дементей не спеша разделся, положил тулуп на кровать, подсел к столу.