Читаем Семейщина полностью

Впервые после смерти жены ложился, в этот вечер Иван Финогеныч под теплый бабий бок. Под овчиной — не скудный нагрев от собственного сухожильного тела, а настоящий, с потным волнующим духом. И старинная кровать уже не казалась ему бобыльской койкой.

— Одначе твердо спишь ты, — поежилась на жестком шершавом потнике Палагея.

— Сызмальства так… не привычен я иначе. Ни в жизнь ничего под себя не подкладывал опричь потника… Здоровше так-то.

Палагея вздохнула и завозилась.

— Не терпишь каляной постели? — хохотнул Иван Финогеныч. — Дай-кась ладошку под тебя подсуну…

— Грех-то, старый леший! — прошептала Палагея.

— Обкрутимся ужо… к уставщику как-нибудь съездим в деревню, — отозвался Финогеныч.

Утром, наблюдая из окна, как старик обтесывает новую комягу, Палагея всплеснула руками, распахнула окошко:

— Батюшки светы! Финогеныч, никак ты с первой же ночи опупел, не в той руке топор держишь.

— В той самой, — поднял он голову от комяги.

— Левша?!

— Как есть. С малых лет. Камня правой рукой не кину.

— Что же ты раньше не сказывал!

Почувствовав в этом возгласе укор и беспокойство, — Иван Финогеныч пожал плечами, уставился на жену:

— Кто опупел — не ты ли? Разве о такой чепухе вспомянешь? Ну, левша и левша. Не век же думать об этом… Что с того?

— Знала бы, не пошла за тебя. У нас в Бичуре левшаков горемыками считают… Не будет мне радостной доли в этом месте.

Иван Финогеныч расхохотался на весь двор.

3

— И какую хворобу на старость затеял! — поморщился Дементей Иваныч, когда батька приехал с Обора отделять для себя овец, коров, свиней, кур.

Недовольство его было так велико, что он с трудом заставил себя гулять на отцовской свадьбе. За свадебным столом он сидел мрачный, голубые глаза его зло ели мачеху, — не скрывал своего отношения к этой запоздалой женитьбе.

— Серчает Дементей, — переговаривались шепотом мужики..

— Лишний рот в хозяйстве!

— Лишний? Аль из-за сына век старику неприкаянным быть?

У Дементея Иваныча имелись на это свои причины. Посулился он сдать Мосею Кельману по осени сто пудов мяса, а тут как на грех батька с маткой новоявленной скотину угнали, самого без мяса оставляют. Мосей крепко привязался к нему, постоянно чаевать заезжает… Негоже хорошего выгодного человека подводить!

— Сдружилися, хоть и не нашей породы купец, — осуждающе толковали завистливые соседи.

Дементей Иваныч чуял в этой дружбе не малую для себя поживу. Мосей же отличал его средь прочих никольцев за угодливость, простоту, за ум и бывалость: к иному мужику не подойти, зверем смотрит, — недоверчив мужик семейский, — а этот даже в Томске побывал, знает толк в людях, без скрытности разговор ведет, без лукавства. Легко с таким дела делать, да и крепкий хозяин, к тому же, в достатках.

Приедет Дементей Иваныч за покупками в Завод, всегда он желанный гость в кельмановской лавке. Здесь ему товар по сходной цене уступают, потому — этот свой: где надо, поможет. И он помогал. Никак, скажем, не мог улестить Мосей отменного овчинщика Сидора Мамоныча, — речь о поставке кожи шла, — Дементей самолично сбегал к Сидору в Албазин, по-свойски уломал. Сдавши лучшую на деревне кожу, Сидор Мамоныч только три месяца спустя узнал, как он продешевил.

Да разве один Сидор!

Настойчиво приваживал хваткий купец Дементея Иваныча к торговому делу, и тот пособлял в охотку, но чтоб с головой окунуться в кельмановские дела, того не было: держало хозяйство, обычай, держал мир, — он ли не осудит потачку иноверцу… Уж и то мужики, а первый среди них Сидор Мамоныч, шипом по зауголью зашипели. А Пантелей Хромой, так тот напрямки резанул в глаза:

— С чьей подмогой в богатеи добраться хошь, Дёмша? Мотри!

Ничего не нашелся сказать на это Дементей Иваныч.

А тут еще с Обора донеслась колючая весточка, — будто рассвирепел на него батька, при народе закричал:

— Уродилась этакая анафема… на мою голову, прости господи! С кем путается!

Серчал Дементей Иваныч на отца за угон животины, а услыхав такое, еще пуще озлился:

— Ему-то что за дело… Сидел бы уж себе!

Стена отчуждения вырастала между ними — каменная, глухая, не прошибешь.

Порою Дементея Иваныча томили смутные, не сказать чтоб особливо докучливые, думы — все же настоящего покоя от них не было. Вдруг ему представлялось, что ведь прав был покойный старик Савелий с его чудаковатым, но богу угодным порицанием всяческих новшеств. И не раз спрашивал он себя, куда ж ведет та дорога, что лежит через потачки Мосею? Не будет ли худа? Не поссорит ли его купец с миром, и вместо ожидаемых барышей не получит ли он, Дементей, всеобщее осуждение?

Этого Дементей Иваныч побаивался, — память о сходе, где обнаружился его обман, утайка полосового железа на ободья, не зарастала, хоть и много годов прошло с той поры.