Читаем Семейщина полностью

— Теперь уж она не станет по дворам шататься, — объявил он жене и теще. — Я ее успокоил: сделал что надо с крёстным знамением… по-христиански…

Больше никто не встречал на деревне неприкаянной Немухиной души.

3

Ахимья Ивановна славилась на Краснояре, — и не только на Краснояре, по всей деревне, — необычайной своей плодовитостью: каждый год почти она приносила Анохе Кондратьичу нового жителя в дом, и каждый раз это была девка. Если б не памятливость, ни в жизнь бы не упомнить ей всех своих девок по порядку. Подумать только: за тридцать с лишним лет вырастила она тринадцать девок, — те, что умирали, не в счет. По первому году у нее родилась даже двойня: Авдотья и Лукерья.

Аноха Кондратьич только чмыхал да головой крутил:

— Хэка, паря!.. Когда ж ты настоящего хозяина мне принесешь?

Однако он не шибко-то сокрушался: девки росли здоровые, послушные, работящие, — чем не помощники. Девку-то лучше парня приструнить можно, волю свою рано не заберет. Одна беда: подрастет — и вылетит из гнезда, будто и не было ее вовсе.

Рожала Ахимья Ивановна и парнишек, троих, но выжил из них всего один — Никишка, тот, что в германскую войну появился на свет. Да и этого едва уберегли, чуть было не заклевала оспа, — так и бегал малец по улицам весь в щедринах. Рос Никишка большим баловнем. И с девками-то ласкова Ахимья Ивановна, а уж с ним — мер никаких нет. Как сыр в масле катается, чего захочет — нет ни в чем отказу.

— Сынок… Микишенька, — ворковала над ним Ахимья Ивановна, будто и званья ему другого нет.

Матери соседских ребят Никишке завидовали, говорили Ахимье Ивановне:

— Этак чо ему не рость! У нас вон парней полна изба, где их каждого так-то жалеть…

Но они же, соседки, когда у Ахимьи Ивановны рождалась очередная девка, сочувственно покачивали головами, говорили со смехом:

— И куда тебе, Ивановна, эстолько их! Хуть бы на сторону сбывала, чо ли…

Ахимья Ивановна на судьбу не обижалась, сбывать девок не торопилась. Другим бы горе с такой оравой, а ей все нипочем: хоть и много девок в избе, а во всем порядок, лад, благолепие. Первые-то годы с маленькими нянчилась бабушка Кондрашиха, а как померла она, старшие девки подросли и стали водиться с меньшими. Так и пошло — всегда у нее руки развязаны, и не с чего ей горевать… Всегда-то работниц в избе полно, есть кому и во дворе самой пособлять, и Анохе на пашне да на сенокосе. В былые годы она не задумалась даже двух девок к брату Андрею на рыбалку, на Амур, отправить, — у нее постоянно работников хватает; у людей не занимать, напротив, брат Дементей сколь раз просил у нее девок в военные те годы, когда забрали у него сынов на германский фронт.

Но все это когда было! Теперь все девки давным-давно повыросли, многие замуж выданы. Четырех — Ахимью, Авдотью, Матрену и Марью — сбыла она в Хонхолой, четырех в своей деревне за хороших людей пристроила. Лукерью взял уставщиков племяш Самоха, Анну — Мартьян Яковлевич, Улиту — Хвиёха, Пистимею — Гриша. Ладные ребята, уважливые, не дуроломы какие, и хозяйства у них справные, хоть и не прежним чета, но в порядке, — ничего плохого не скажешь. Самоха да Мартьян уже давненько в отделе, и Лукерья с Анной сами себе хозяйки. Последние пять дочек еще дома, при матери: Анфиса, Лампея, Фрося, Катя, Грипена. Катька с Грипкой еще совсем малолетки, а старшенькие-то уж в невесты годятся. Но все они как на подбор: ядреные, налитые, хохотливые…

Кроме пяти девок и сынка, у Ахимьи Ивановны есть еще один рот — Изотка, приемыш. Взяла она его годовалым от непутевой бесхозяйной вдовы за год до рождения Никишки, — так тосковало сердце о наследнике-хозяине. И росли они, Изотка и Никишка, один чуть побольше другого, дружно, как родные братья, и не делала она разницы меж ними в обхождении, на обоих хватало ее ласки и заботы, и приемыш нашел свое место в широком ее сердце. Она успела привязаться к нему раньше, чем появился Никишка, до Никишки привыкла видеть в приемыше законного наследника Анохи… Росли они вместе — оба любимые, оба дорогие ей, — мало ли забот положено на каждого с их младенчества. И только сердце матери, не привыкшее лгать, заставляло ее сознаваться себе втайне, что тот, что выношен под ее сердцем, Никишка, роднее, ближе, дороже приемного первенца Изотки.