Странная власть войны — она делает нашим долгом самоуничижение! Эти австралийцы, бесцеремонно толкавшие меня с грубыми шутками, сбросили вместе с цивильной одеждой половину своей цивилизованности. Они властвовали этой ночью, слишком самоуверенные, чтобы осторожничать: и все же — когда они лениво расхаживали, их гибкие тела состояли из сплошных изгибов, ни одной прямой линии, но глаза были постаревшими и разочарованными — и все же я чувствовал, что они неуравновешенны, мелки, подвержены инстинктам; все время готовятся совершить что-нибудь великое; в них была беспокоящая гибкость клинков, наполовину вынутых из ножен. Беспокоящая: но не устрашающая.

Английские парни не были подвержены инстинктам, не были небрежными, как австралийцы, они держались с медлительной, почти робкой осторожностью. Они были аккуратными в одежде, тихими и застенчиво ходили парами. Австралийцы стояли группами и ходили поодиночке; британцы разбивались по двое, в холостяцкой дружбе, выражавшей общий уровень рядовых, общность их армейских одежд. Они называли это «держаться вместе»: побуждение военного времени — хранить меж четырех ушей мысли, достаточно глубокие, чтобы ранить.

Вокруг солдат слонялись арабы: люди из другой сферы, и важно оглядывали их. Мой извращенный долг приговорил меня к ссылке среди них на два года. В эту ночь я был ближе к ним, чем к войскам, и не мог принять это чувство, потому что стыдился его. Ощущение их непохожести, смешанное с тоской по дому, обостряло мои способности и подпитывало мою неприязнь; я уже не просто видел различия во внешности, слышал различия языка, но научился различать даже запах: тяжелый, стойкий, кислый запах сухого пота и хлопка среди толпы арабов и грубый запах английских солдат; горячие испарения массы людей в шерстяной одежде, пропахшей мочой, едкий, острый, удушливый, аммиачный запах горячего керосина.

Глава CXIX

Наша война была закончена. Даже несмотря на то, что мы проспали эту ночь в Кизве, так как арабы рассказали нам, что дороги опасны, и мы не горели желанием глупо умирать в темноте у ворот Дамаска. Для азартных австралийцев кампания была гонкой, а Дамаск — финишным столбом; но в действительности мы все были подчинены Алленби, и победа логически вытекала единственно из его гения и из усилий Бартоломью.

Их тактический план предусматривал, что следует поставить австралийцев к северу и к западу от Дамаска, поперек рельсов, прежде чем южная колонна вступила бы в город, и мы, арабские вожди, ожидали более медлительных британцев еще и потому, что Алленби никогда даже не спрашивал, будут ли его приказы выполнены нами. Его власть заключалась в спокойной убежденности, что он получит настолько совершенное подчинение, насколько будет доверять людям.

Он надеялся, что мы будем здесь, у входа, отчасти — потому, что знал, насколько больше, чем обычный трофей, значит для арабов Дамаск: отчасти — из соображений безопасности. Движение Фейсала сделало вражескую страну дружественной для союзников, когда они наступали, конвои могли передвигаться без эскорта, городами можно было управлять без гарнизонов. Окружая Дамаск, австралийцы могли вынужденно, вопреки приказам, вступить в город. Если бы кто-нибудь стал им сопротивляться, это испортило бы все будущее. Нам была дана одна ночь, чтобы жители Дамаска смогли принять Британскую армию как союзников.

Это означало переворот в поведении, если не в мышлении; но дамасский комитет Фейсала за месяцы до того готовился принять бразды правления после крушения турок. Мы должны были только наладить с ними связь, сообщить им о движениях союзников и о том, что требуется от них. Поэтому, когда сгустилась темнота, Насир послал всадников руалла в город, чтобы найти Али Ризу, председателя нашего комитета, или Шукри эль Айюби, его помощника, рассказать им, что утром в их распоряжении будет подкрепление, если они сразу создадут правительство. Фактически это было сделано в четыре утра, прежде чем мы начали действия. Али Риза отсутствовал, в последний момент турки поставили его командовать отступлением своей армии от Галилеи перед Шовелем: но Шукри нашел неожиданную поддержку со стороны алжирских братьев, Мохаммеда Саида и Абд эль Кадера. С помощью их приближенных арабский флаг появился на городской палате, когда последние эшелоны немцев и турок маршировали мимо. Говорят, что идущий последним генерал иронически отдал ему честь.

Я убедил Насира не входить в город. Это будет ночь смятения, и для его достоинства будет лучше, если он спокойно вступит на рассвете. Они с Нури Шааланом задержали второй корпус руалла на верблюдах, вышедший со мной из Дераа этим утром, и послали их вперед, в Дамаск, поддержать шейхов руалла. Так к полуночи, когда мы отправились отдыхать, у нас было четыре тысячи вооруженных людей в городе.