Читаем Семь песков Хорезма полностью

На другой день у портала дворца проходил публичный арс: Мадэмин карал врагов и жаловал героев. Церемония продолжалась чуть ли не весь день. Лишь к вечеру, когда ханский глашатай объявил об окончании ханского приема и толпы стали расходиться, Сергей сумел заговорить с главным визирем хана Якуб-мехтером, дружбу с которым не прерывал, но виделся реже, поскольку Якуб поселился во дворце хана и был доступен не во всякий день и час. Услышав от Сергея, что у него важное дело, Якуб-мехтер не стал говорить во дворе, пригласил его к себе на обед.

— Воистину праведными делами руководит магическая сила всевышнего! — шутливо воскликнул Якуб-мехтер, усаживая Сергея рядом на ковер — Обед мой был бы гораздо скромнее, если бы не было на нем такого дорогого гостя, как ты, Сергей-ака. Я и наш несравненный маградит гордимся твоей храбростью!

Пока гости устраивались у дастархана, слуги подали чай. Мерно потекла слащавая беседа о могуществе и беспрестанном радении на пользу государства великого Мадэмина. Сергею пришлось долго ждать, чтобы вы сказать свою заботу. Наконец, когда подали дымящийся ароматный плов и Якуб-мехтер высказался, что это царственное кушанье снимает тысячу забот, Сергей сказал:

— Жизнь такова: исчезают заботы большие, тут же появляются малые.

— О чем ты хотел меня просить, Сергей-джан? — вспомнил визирь. — Говори, и я с радостью выслушаю тебя и постараюсь помочь.

— Забот о себе у меня нет. Забота о близком мне человеке гложет душу. Родной брат моего друга из Куня-Ургенча поссорился с одним улемом. Они наговорили друг другу много всяких глупостей, кость бы им в горло! Бедный улем побежал к хакиму, и тот распорядился посадить обидчика в зиндан.

Визирь задумался. Некоторое время он молчал, пожимая плечами, наконец заговорил:

— Сергей-ага, тут не все так просто, как нам с тобой представляется. Я уже слышал об этой истории. Твой друг, если не ошибаюсь, знакомый мне иомуд?

— Иомуд, и очень храбрый воин, юз-баши к тому же... А еще проще, чтобы тебе не напрягать ум, дорогой Якуб-мехтер, скажу так: он сын Рузмамеда, раненного много лет тому назад под Боджнурдом. Когда-то Аллакули-хан высоко отличал его.

— Этот младший сын Рузмамеда схватился за нож и кинулся на улема. который недавно вернулся из Константинополя, от самого султана!

— Якуб-ага, помилуй! — повысил голос Сергей.— Неужели ты мне не сделаешь даже такую уступку?! Скажи хакиму, пусть выпустит из зиндана парня.

— Ладно, Сергей-ага, я выполню твою просьбу. Но ты предупреди заносчивых куня-ургенчцев, чтобы зря не болтали языками и не хватались за ножи. Наш маградит этого не любит.

— Скажу, конечно, — пообещал Сергей, и они заговорили о другом.

Вечером Аманнияз пришел с друзьями брата к городской тюрьме — круглой высокой башне. Здесь его уже ждали дворцовые слуги и сам городской голова — хаким.

— Ну что, иомуд, хочешь посмотреть темницу? — предложил он Аманниязу, зловеще оскалив зубы. — Пути всевышнего неисповедимы: может быть, и тебе придется сидеть здесь!

— Сохрани меня Аллах! — отмахнулся Аманнияз, однако вошел в узкую дверь и остановился у порога.

В нос ему ударил спертый запах мочи и кала. Он отвернулся и закашлялся, прежде чем разглядеть в зиндане узников. Это был необычный зиндан. В нем не было глубокой ямы, где содержались узники. Арестованные сидели у стены, прикованные цепями. В середине чернела круглая яма, куда стекали нечистоты, и оттуда несло зловонием. В куполе строения виднелось еще одно круглое отверстие: через него проникал дневной свет и воздух. Но воздуха явно не хватало. Аманнияз с содроганием подумал, как же все это терпят арестованные, и, представив себя вместе с ними, взмолился: «Не дай, всевышний, оказаться здесь!»

В то время как Аманнияз оглядывал тюрьму, стражник снял с рук и ног Атамурада цепи и вывел его наружу.

— Глупец, — процедил сквозь зубы Аманнияз, рванув за полу халата брата.

До самого Сергеева двора шли они молча. Но едва оказались во дворе, Аманнияз дал волю чувствам, а гневу — простор.

— Ты глупец, Атамурад! Ты забыл, где находишься! Как ты мог говорить то, что тебе вздумается? В Хиве даже стены имеют глаза и уши. Как мог ты доверить свои тайные мысли всяким ничтожествам из медресе, которые только сплетничают, поют да пожирают хлеб народа, собранный по налогам?!

— Не горячись, брат, не поднимай высоко огонь в очаге, не то сожжешь кибитку! — в тон возразил обиженный Атамурад.

Они стояли друг против друга — оба высокие и плечистые, в косматых тельпеках и халатах. Только красный халат на младшем брате был помят и испачкан тюремными нечистотами. Они были очень схожи: горбоносые, узколицые, с раскосыми глазами, в которых сверкал зеленоватым пламенем гнев! «Сущие барсы!» — говорили о них в Куня-Ургенче, когда братья ссорились. В ссоре они не щадили друг друга, но, слава Аллаху, до ножей дело не доходило: бранились до устали и расходились по своим кибиткам. И сейчас было похоже, что ссора только начинается.