Уэлдон еще раз просмотрел запись. Интуиция не обманывала. Секта определенно готовила какую-то крупную акцию. Собрать достаточно доказательств за такой короткий срок все равно не удастся, поэтому придется брать при передаче. Нельзя, чтобы такое количество отравы попало в руки маньяков.

Здесь все не случайно, все выстраивается в единую цепь: террористы, сектанты, гангстеры. Даже если они и не связаны между собой напрямую. Что общего между подонком, устроившим чудовищный взрыв в Оклахоме, и «Ветвью Давидовой»? Экстремисты расистской закваски будут мстить за гибель безумных фанатиков, которые пошли на самосожжение, вместо того чтобы добровольно сдаться властям. Скажи это кто-нибудь еще год назад, его бы на смех подняли. Однако пожалуйста: день в день, как по заказу. Про Джеймса Джонса в конторе и вспоминать не хотят. Все потому, что у CIA и KGB рыльце в пушку. Нет бы задаться вопросом, где раздобыл Малыш Джимми засекреченный в ту пору смертельный яд?

Уэлдон выезжал в дебри Гайаны, где Джонс построил свой «Город Будущего» — жалкие хижины в заболоченной сельве, кишащей гадюками и пауками. Женщины с грудными детьми и плодом во чреве, мальчишки, старухи — горы распухших тел, изъеденных муравьями и ящерицами, тучи москитов и мух. Кошмарное зрелище! Расследование показало, что, за редким исключением, сектанты подверглись насильственной инъекции. Подлинных самоубийц практически не обнаружили. Можно не сомневаться, что и паства Кореша не слишком жаждала вознестись в небеса на крыльях пламени и дыма. Не раем, но адом несет от обугленных трупов. Жаль, проверить нельзя: токсины выгорели вместе с мясом.

Джонс, Кореш, Асахара — кто следующий? Преподобный Джон? «Всадник»? Что это значит: «Всадник»? Воровская кличка или нечто совсем уже запредельное? Как он сказал, этот русский: «белка» хватит на Нью-Йорк, Шанхай и Одессу»?..

Вопрос налезал на вопрос. Черные мушки дергались перед глазами. Ответ мерещился, но при малейшем усилии исчезал в беспросветном омуте, и все приходилось начинать с самого начала.

Уэлдон намеревался запросить главную квартиру в Вашингтоне. Все, что от него требовалось, это четко сформулировать задачу и дать конкретные предложения.

А слова рассыпались, как хрустальные шарики от люстры, грохнувшейся с потолка.

Не иначе, давление вновь подскочило.

Он выключил компьютер, закрыл сейф, запер кабинет и вышел на улицу, истерзанную жарой. Купив на углу бутылку пива «Премиум», сунул ее в бумажный пакет, чтоб не дразнить полицию, и, перейдя через дорогу, устроился на скамейке в скверике.

Пиво оказалось переохлажденным — заныли зубы, — но сумбурное мельтешение под черепной коробкой пошло на убыль.

Глава двадцатая

«С возвращеньицем, Иван Николаич!»

В бывшем депутатском зале, чьими услугами нынче за скромную сумму мог воспользоваться каждый желающий, Кидина поджидали Смирнов с охранниками и шофер.

Валентин успел опорожнить две банки «Будвайзера», а Вася удовольствовался чашкой кофе. Физиономии у обоих были скучные.

— С благополучным прибытием, Ваникалач! Как долетели?

— Нормально, — Кидин сразу заподозрил неладное. — А что у вас?

— Мы тут дождемся вещей, а ты, Васек, давай на стоянку, — распорядился Смирнов.

— Постараюсь встать поближе, — залпом допив кофе, сказал шофер.

— Почему столько народу? — Иван Николаевич кивнул на охранников, застывших у стойки бара.

— Есть основания, Николаич. Не здесь.

— Тебе виднее, а все-таки? — забеспокоился Кидин. Удар мог последовать с любой стороны. Власти? Но тут все схвачено, а если что, то не поможет никакая охрана. Неужели наезд? За жену он особенно не волновался. Валентин сообщил, что застряла у Селницких, пусть ее… Лора вообще никогда не встречала его, только иногда провожала.

— Беда у нас, Николаич, — нагнувшись к самому уху, шепнул Смирнов, — Лобастов убит.

— К-к-как так, убит? — от неожиданности Кидин начал заикаться. — Он же в Японии! Третьего дня я говорил с ним по телефону…

— Вчера прилетел… По дороге из Шереметьева, возле Химок.

— Ладно, потом, — Кидин схватился за виски. — Пошли к машине. Оставь кого-нибудь проводить носильщика.

Весть об убийстве Лобастова ударила, словно обухом по темени. Даже в глазах потемнело. Не то чтобы особенно жаль было Геннадия Прокоповича, нет, конечно же, жаль, но страх оказался сильнее любых сожалений. Все постороннее мигом отлетело, потеряв всякую цену, и Кидин остался один на один с нестерпимым, всепоглощающим ощущением безысходной беды.

— Кто? — спросил он по пути к машине, едва шевеля губами.

— Ничего не известно.